Конгресс литераторов Украины http://literator.in.ua Все, что родилось под этим небом, принадлежит этой земле alex.itstudio@gmail.com (Конгресс литераторов Украины) alex.itstudio@gmail.com (Конгресс литераторов Украины) RSS @ Literator.in.ua http://blogs.law.harvard.edu/tech/rss ru Thu, 11 Mar 2010 08:16:22 +0200 Конгресс литераторов Украины http://literator.in.ua/ Выставка «Тугой сноп украинской нивы", посвященная 75-летию писателя, кинодраматурга, журналиста Мыколы Шудри ..И примкнувший к Гамзатову Шудря

В столичном Музее книги и книгопечатания на территории Лавры недавно открылась выставка под названием «Тугой сноп украинской нивы», посвященная 75-летию лауреата Шевченковской премии, писателя, кинодраматурга, журналиста Мыколы Шудри.

ОН ЯВЛЯЕТСЯ автором около сотни киносценариев, исторического романа «Перстень верности», документальных повестей, исследований, в частности — посвященных писателям, а также и композитору Артемию Веделю. Не в последнюю очередь Мыкола Шудря — редкий искатель и открыватель неизвестных фактов и имен. Вообще, считается, если Шудря чего-то не знает, то этого не знает никто. Неслучайно незабвенный поэт Юрий Каплан называл Шудрю не иначе как «ходячей энциклопедией».
А умелец Николай Сядристый, некогда поразивший мир тем, что подковал блоху, верно заметил на вернисаже, что Шудря всегда выше даже самых неблагоприятных обстоятельств и способен на «мертвую петлю над страхом или бессилием, а теперь, перенеся инсульт, еще и над болезнью».

]]> Mon, 22 Feb 2010 19:25:30 +0200 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=100 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=100 Киев и Ирпень одарили Бориса Пастернака наибольшей любовью 10 февраля, исполнилось 120 лет со дня рождения одного из самых изысканных поэтов ХХ века, нобелевского лауреата Бориса Леонидовича Пастернака, в жизни которого Киев сыграл огромную роль.

]]> Mon, 22 Feb 2010 19:20:17 +0200 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=99 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=99 Шевченковская десятка: лауреаты Шевченковской премии Стал известен список лауреатов Национальной премии имени Тараса Шевченко, который соответствующим указом должен утвердить президент Украины.
ЛАУРЕАТАМИ премии в области литературы стали: писатель Дмитрий Иванов с книгой поэзий «Село в терновом венке», Галина Пагутяк с книгой прозы «Слуга из Добромыля», Михаил Андрусяк с документально-художественной трилогией «Братья грома», «Братья огня», «Братья просторов», Оксана Пахлевская с книгой публицистики Ave, Europa!

]]> Mon, 22 Feb 2010 19:16:57 +0200 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=98 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=98 Станіслав Бондаренко: «Вдаримо цінністю по ницості» Станислав БондаренкоНавчаючись на філфаку КДУ, Станіслав наприкінці 1970-х створив (разом з однокурсниками, нині відомими журналістами В. Анісімовим, В. Поліщуком та ін.) самвидавський журнал «Гарумистические записки», популярний в київських ВНЗ аж до його розгрому КДБ. Після цього шлях до видання книг був перекритий – до часу «перебудови»: спершу з'явилися твори Станіслава для дітей – більш ніж 100-тисячними накладами у видавництві «Веселка» вийшли «Струмок» і «Чайка Нескучайка», а потім у видавництві «Радуга» – збірник віршів «Я сам из дат печали».
Нині Станіслав – автор 15 книг, серед яких «Пир во время Кучмы», «Євангеліє від в'язниці», «Нова Енеїда, або Дер-жа-вю», вибране «СНГеній». Його поезію також можна прочитати у відомому з радянських часів щорічнику «День поезії-2007», у «Литературной газете», у десятку антологій, зокрема у свіжій «Україна. Російська поезія. ХХ століття», багатьох виданнях Європи й Америки.
Серед трьох найбільш продаваних у Росії й СНД книжок, виданих в Україні, дві були перекладені Станіславом російською мовою – барвисті «Улюблені вірші» («Любимые стихоВЫтворения») й «Абетка» («Азбука») київського видавництва «А-БА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА» з чудовими малюнками Костя Лавро (обидві, на жаль, без права продажу в Україні, аби не «перебивати» українські аналоги). Інше столичне видавництво («Грані-Т») вперше в Україні випустило книгу віршів для дітей приголомшливого Даниїла Хармса «Що то було?» у перекладі Станіслава українською. А ще Бондаренко – автор двох перших у світі романів-паліндромів, за один з яких – «Ніша Волошина» (перша публікація в альманасі «Севастополь») – він одержав міжнародну Волошинську премію. Недаремно живий класик Ліна Костенко на презентації книги Станіслава сказала: «Він дивний чоловік – у поезії й у журналістиці. Навіть у такому, здавалось б, штучному, заданому жанрі, як паліндроми, йому вдається передати глибокі почуття».
З Расулом ГамзатовимА ще Бондаренко – автор понад тисячі статей, інтерв'ю з літературними класиками й світовими політиками, нині живими і тими, що пішли за вічну межу, – Расулом Гамзатовим, Чінгізом Айтматовим, Робертом Рождественським, Миколою Вінграновським, Андрієм Вознесенським, Беллою Ахмадуліною, Борисом Єльциним, Сергієм Аверинцевим, Милорадом Павичем, президентом Польщі Квасьневським, Мадлен Олбрайт, Ліною Костенко і багатьма іншими.
У роки постперебудовчого розгулу бандократії завдяки журналістським розслідуванням Станіслава, які публікувалися в газеті «Независимость» («Комсомольское знамя»), вийшли з СІЗО і в'язниць 19 незаконно арештованих, безневинних людей (як потім визнавав суд – за відсутністю складу і навіть події злочину).
Але головне для Станіслава все-таки «этот ливень, счастливень, моливень» вічних почуттів і чистої лірики.
Станіслава Бондаренка нагороджено орденом Нестора Літописця і ще декількома відзнаками. Але немає відзнаки, вищої за ту, що його вислови, скажімо, «батьки-шкідники», «рудий паризький жираф» (вежа Ейфеля), «вулиці-равлики», «люди до пояса», «доктор «філологаєчних» наук, «кабаНьєро», «їдальго», «і ректорство, і рекетирство» цитують напам'ять діти і дорослі...
Нещодавно побачив світ перший прозовий роман Станіслава, написаний українською, – «От я вся – я свято, або Віхола лохів» (прочитайте назву з кінця), у якому перед очима політзека Григорія (Гріга), котрий повернувся з Колими, розгортається не дуже принадна історія сучасної України, аж до Помаранчевої революції, і нечувана любовно-кримінальна колізія, що сталася на Байковому цвинтарі.

– Станіславе, яким є нині спектр твоїх творчих справ?
– Він доволі широкий, сподіваюсь, це не шкодить глибині. Після роману вже написана гостросучасна віршована п'єса «Нью-Енеїда, або Дер-жа-вю», яку збираються ставити в одному з київських театрів. В ній Гоголь і Котляревський приходять в Різдвяну ніч до Спілки письменників, а там святкують сучасні літератори, – те, що бачать Гоголь і Котляревський, те, що там відбувається, декого, мабуть, доведе якщо не до сліз, то до великого сміху. Очищення через сміх, я б сказав, через сміхолазню, можливо, якраз приверне цікавість сучасників, співгромадян до літературного процесу та сприятиме взаємному очищенню.
Іще за минулий рік я написав українською мовою збірку поезій. Василь Герасим'юк відгукнувся передмовою до неї і хоче, щоб вона швидше була десь видана, може, так і буде, адже великі добірки з неї вже публікувались в «Літературній Україні», в міжнародному журналі «Настоящее время» (Рига), московській «Літературній газеті», скоро вийдуть в «Кур'єрі Кривбасу» та інших виданнях.
За фахом я філолог, але понад двадцять років працюю в журналістиці: в «Вечірньому Києві», «Київському віснику», «Независимости» («Комсольское знамя», «Коза»), нині – в «Київських відомостях» веду літературну сторінку: численні інтерв’ю, статті... Та поетична, а тепер і прозова творчість – набагато важливіші для мене.


Станіслав Бондаренко і Марія Матіос

– Я знаю, ти досить багато подорожуєш…
– Бачте, ми з дружиною вважаємо, що набагато вигідніше вкладати гроші в яскраві враження, пізнання світу, гарні спомини, ніж у банки. Тим більше, що я особисто прибічник великого філософа-мандрівника Григорія Сковороди. «Перший розум наш», як його назвав Вінграновський, усе життя подорожував. Пішки. Може, тому й став «першим розумом», що міг стільки бачити, порівнювати, осмислювати. А щодо мене, то наші з дружиною поїздки останні п’ять років – це все, я б сказав, весільні подорожі, які продовжуються після нашого одруження. Наталочка чекала на мене близько 20 років. Нашому синові – 22, а одружилися ми лише п’ять років тому. Колись, ще студентами, збиралися до загсу, але тоді я загубив паспорт... а потім зробив ще дві помилки, тож весілля відбулося лише п’ять років тому... у лісі біля озера, й головним шафером-шашличником, до речі, був у нас Дмитро Стус. Загалом, це я вперше розповідаю про такі повороти долі, хоч одна відома тележурналістка хотіла вже зробити телепередачу про нашу історію, та завадило те, що сама пішла в народні депутати. Так от, ми із Наталкою об’їздили Єгипет – від пірамід на півночі до Луксору з його неймовірними храмами та «містом мертвих» по той бік Нілу, де – гробниці Тутанхамона й інших фараонів, підіймалися на гору Сінай, де Мойсей одержав від Бога 10 заповідей. Це сходження зазвичай починається вночі, йдуть близько тисячі людей та 600 верблюдів. За легендою, якщо до сходу сонця дістатися вершини, вам відпускаються гріхи. Не знаю, чи списались вони мені, але нові вірші народилися. Наталка піднімалась на верблюді, я поряд пішки. Та після того, як верблюди дійшли, людям ще треба здолати 700 крутих сходів. Для непідготовленої людини це справді випробування, та коли спостерігаєш, як над вершиною зароджується світанок, сходить сонце – то відчуття на три життя! Як і від Єрусалиму, після чого написався не просто цикл віршів «Ходіння високими сходами Сходу», а й молитви. Зокрема – «Молитва в Гетсиманському саду»:

Ще Єрусалим не пересолив моря Мертвого,
Не підсолодив ще Єрусалим горя терпкого.
Між твоїх олив я в твоїй руці на долоні весь,
Саде світовий, дай ще дорости до твоїх небес!
Перешепочи те, що Він сказав – без тлумачення...
Вся Земля – його піднебесний зал для посвячення.
Не як хочу я, а завжди як Ти! Над всіма Ти є!
Серед наших круч є твої квітки, Гетсиманіє!
Тільки б вік новий не пересолив моря Мерт-во-го,
Чашу ту гірку не підсолодив!.. Всі віки – Його!

А минулого літа в турецькій Анталії мали щастя вперше побачити храм святого Миколая Мирлікійського (нашого Діда Мороза), де він служив Богові й людям, бачити його склеп в місті Демре, яке раніше називалось Міра та було однією зі столиць Лікійського союзу. Також вразило підводне місто Сімена, що після землетрусу 141 року нашої ери майже все пішло під воду, й у напрочуд прозорому Середземному морі можна бачити залишки давніх помешкань, глечики серед численних плаваючих між ними риб. Усе це не просто вражає, а надихає на творчість, та й на життя... Це, на мою думку, саме та цінність, якою можна побити ницість – у самому собі, перш за все, у душі.

Станіслав Бондаренко і письменник Василь Довжик

От нещодавно повернулися з Прибалтики, де були гостями Посла України у Латвії, поета, доктора наук, професора, заслуженого діяча мистецтв України Рауля Чілачави, який за три роки перебування в дружній країні видав сім книжок, зокрема, вперше «Кобзар» Тараса Шевченка латиською, точніше, це білінгва, бо там є українські оригінали. Нині з Імантом Аузіньшем він підготував, теж білінгвою, антологію української поезії від Шевченка до сучасних авторів – до перекладів долучилися кращі латиські поети.
Ми їхали до Риги, а потрапили ніби знов до України. Побували на великій виставці латиських художників українського походження. Вони говорять українською, показали розкішний живопис, дивовижні вітражі, де наш колорит помножений на латиську культуру, і це додає своєрідної свіжості. В центрі Риги відвідали кафе «Дніпро», де офіціанти говорять українською, меню українське, вишиванки, портрети наших гетьманів і Кобзаря, – там часто збирається українська громада: співають, танцюють, читають вірші в родинній атмосфері.
В самому центрі Риги, за десять хвилин від палацу президента Латвії (це, до речі, колишній палац піонерів), відвідали престижну українську школу, єдину в Латвії, де понад триста дітей вивчають усі предмети українською, дехто з них потім вступає до українських ВНЗ за рахунок уряду Латвії. Для дітей цієї школи я привіз сто книжок, які вручив разом із послом Раулем Чілачавою, причому, це було, як кажуть, не що попало, а відбірні книжки з автографами Марії Матіос, Івана Дзюби, Володимира Яворівського, Михайла Слабошпицького, Василя Шкляра, Василя Герасим'юка... До речі, видавці Іван Малкович і Михайло Слабошпицький дали найкращі книжки своїх видавництв – «АБА-БА-ГАЛАМАГА» і «Ярославів вал». Іще сто книжок я відвіз разом із Послом до Українського інформаційного центру, який міститься в науковій бібліотеці АН Латвії.
Поїздка переконала, що в етнічних українців є велике бажання контактувати з Україною, незважаючи на те, що Росія хоче їх зробити в Латвії росіянами, надає великі пільги, військові пенсії, безвізовий режим і таке інше. На жаль, рідна держава не в змозі достатньою мірою їм допомогти. До речі, в п'ятнадцяти містах, де вони компактно проживають, мають свої товариства. Серед них я, наприклад, зустрів незвичайного українця на ім'я Сергій Трачук: він під Ригою має ферму-завод, де за новітніми технологіями розводить осетрів і видобуває чорну ікру, яку експортує навіть у Велику Британію. Він із колишніх запорожців-козаків, в Латвії впевнено, захищено почувається. Трапляються там і такі бізнесмени з українців.



– А тепер зосередимо погляд на твоєму романі «От я вся – я свято, або Віхола лохів». Що наріжне, ключове ти намагався вкласти в нього?

– Почну з першопоштовху. Не є секретом, мабуть, ні для кого, що Україна йде не найкращим, не магістральним шляхом, часто буксує на узбіччі ближче до кювету.
Двадцять років тому (мій роман якраз охоплює саме стільки часу) з Колими, з усіх гулагівських таборів повертались славні політзеки (багатьох, зокрема Василя Стуса, Валерія Марченка, вже не було серед живих), які вистраждали волю, незалежну Україну. Та ненька-Україна посунула інакше, ніж вони мріяли, компромісними, псевдоперебудовницькими манівцями.
Мене, як сина в'язня трьох концтаборів, давно хвилювало світоглядне питання: чому цей найкращий наш людський ресурс (до речі, до сімдесяти відсотків всесоюзного ГУЛАГу становили саме українці, тож славні репресовані грузини, прибалти встигали вивчити там українську мову – так багато її було в концтаборах) не переміг й Україна не пішла світлим шляхом, як, скажімо, Чехія. Я особисто знав людей, які прагнули цього шляху, але їх знову гнули й знущалися з них. Я бачу, як скромно живе Герой України Євген Пронюк, а Музей репресованих, який він створив, викинуто з приміщення на Подолі, тепер він десь у підвалі. Інший достойник, психіатр Семен Глузман (про це в романі теж згадано), який спочатку сидів у Володимирський тюрмі разом зі Стусом, каже: «Десять років таборів – це не вкрадений час, там була справжня розкіш спілкування, вірні друзі і надії». А тепер надій навіть у колишніх політв'язнів, у бранців сумління значно поменшало. Це питання дисбалансу – «Чому мріялося про одне, а сталося інше?» – одна з головних тем роману. Не менш важливим є й перегук зі сподіваннями молодших поколінь – на тлі подій «помаранчевого» Майдану.
Звісно, вожді, як нині час показує, зрадили надії, і недаремно я взяв епіграф з листа студентки: «Чи варті вожді тих очей на Майдані?». Людей з величними і гордими очима на Майдані було понад мільйон, а результат, на жаль, поки що незначний. До речі, цікаве порівняння. Взяття Бастилії, яке мудрі французи перетворили на величний символ-свято, насправді майже не було. На той час там перебувало тридцять з лишком в'язнів, для штурму вистачило кількох драбин, зірвали кілька замків, опору ніхто не чинив, бо Бастилії практично ніхто не охороняв. Але нині це символ Свободи, велике щорічне свято, і не лише для французів – для всієї Європи. А в нас Майдан реально був набагато величніший та, на жаль, не став символом Свободи-Відродження. Хоча я впевнений, його велич з часом зростатиме, Майдан іще дасть своє покоління.


Станіслав Бондаренко і Белла Ахмадуліна

Дехто з молодших, сорокалітніх, героїв роману – журналіст Теофіл, доцент Доценко, який покинув викладання в університеті через підлість, хабарництво, перебрався на Байковий цвинтар, працює «хароном», аспірантка Марина, зґвалтована церберами підлого ментівського «палківника», її батько бізнесмен Микола, інші незламні патріоти – люди духовно багаті, певно, вони зможуть породити повноцінних послідовників Майдану, я б так сказав. Це запорука зв'язку поколінь і якоїсь перспективи для України.

У романі є ще одна важлива паралель-здогад. Під Байковим цвинтарем є таємничо-світлий рів (чи печера; такі збереглися в Лаврі, в багатьох монастирях), де сховано для чогось чималу кількість зброї – під наглядом мовчазної тіні Лесі Українки чи привиду, схожого на неї. Можливо, той довжелезний рів веде до бібліотеки Ярослава Мудрого, там ще багато незвіданого, і все це досі не відкривається навіть найкращим з-поміж сучасників, можливо, через наш розум, затуманений цією не найсвітлішою, я б сказав, сучою, сучасністю. Серед героїв роману є і свого роду пророк – Юрко Юродивий, котрий чимось нагадує Гриця Золотюсінького, який Тарасові Шевченку напророкував під час їхніх розмов у Седневі десять років солдатчини і ще багато чого. Наш сучасник Юрко Юродивий своїми загадковими висловами у вигляді паліндромів (ніби йому якийсь код передається з неба) озвучує передбачення подій і зазвичай вгадує: приміром, за два роки він передбачив появу януковців (тоді Янукович був ще губернатором) і події Майдану, і газові колізії (і про це є в романі, хоча книжка була видана раніше). Отже, слова Юрка, на диво, справджуються.



– Рауль Чілачава, прочитавши твій роман, зауважив, що покоління найкращих втратило дієвість, здатність до вчинків – тому пістолет у кишені авторитетного політзека Гріга жодного разу не вистрелив у кадебіста, який «допомагав» розвалитися Народному рухові. У зв'язку з цим на повний зріст постає світоглядне питання: Україні стелиться тільки «шлях із варяг до «ворюг», чи є інші варіанти? Після виходу роману чи побачив ти альтернативу, чи вгледів світло в кінці тунелю?
– Бачу, але те світло можливе за кількох умов. До речі, мої слова про «шлях із варяг до «ворюг» колись у своєму інтерв'ю «Бульвару» навів Павло Загребельний (Царство йому Небесне). Відповідаючи на запитання про сучасне життя України, він сказав буквально наступне: «Багрицький свого часу в поемі «Дума про Опанаса» написав: «Раньше шли мы в запорожцы, а тепер в бандиты», а сучасний київський поет Станіслав Бондаренко ще більше конкретизував: «Нам шлях із варяг до «ворюг». Дійсно, у нас за участі президентів та інших «начХальників» зникали флоти, аеродроми, промислові галузі, не кажучи, що цілі ешелони з вантажами йшли наліво... Цьому жаху довго не було справжнього опору, на Майдані пролунала обіцянка: «Бандити сидітимуть у тюрмах», може, саме тому й виник Майдан, що майже весь народ хотів цього. Але знову надії не справдились, бандити не сидять у тюрмах, нема осмисленої економічної, гуманітарної та культурної політики країни, і тут справа навіть не в нестачі грошей (коштів на культуру в усіх країнах бракує), а в нестачі волі у можновладців.
Народ, зморений голодомором, Розстріляним відродженням, ГУЛАГом, війною, «розвинутим соціалізмом», уже втратив здатність повною мірою регенеруватись. Хоча, звісно, люди в селах і містах прагнуть відроджуватися духовно й матеріально, та їм неймовірно заважають зрадливі «вожді». На час четвертого року Майдану з вуст героїв роману лунає різка критика: ні Ющенко, ні Тимошенко, ні Янукович не є корисно-конструктивно-позитивними лідерами-патріотами. Якщо, припустімо, один Віктор трохи кращий (я маю на увазі Ющенка), то, як каже герой роману, між ними йде боротьба за те, хто перший здобуде свій перший мільярд, а не про можливість дбати про країну. Без сумніву, волі не вистачає не тільки названим людям, Україні потрібен не трохи кращий за гіршого, а найнайкращий лідер, і щоб при тому діяв повний, так би мовити, комплект: від сільської ради до прем'єра, спікера, котрі налаштовані на справжню розбудову, вміють вести машину не узбіччям по калюжах, а широкою дорогою. А ми поки що не виїхали.
На щастя, в романі трапляються й ті, хто вміє діяти, тому пістолет спрацьовує – і зникає підлий «мент-палківник», не гідний навіть могили. Це вже не просто помста, це конкретна жертва-боротьба, так колись Че Гевара діяв, хоч майже ніколи не перемагав, а в цьому разі є дія і результат.
Українські хлопці на футболках серед іншого носять зображення Че Гевари, а не Стуса чи Чорновола. Чому? Відповідь на це запитання розгорнута в романі. Якщо ми себе зрозуміємо, коли буде більше таких людей, як Теофіл, Доцик і дядько Гріг (а він друг Стуса, Чорновола, Пронюка й інших), то в нас є перспектива. Незважаючи на те, що когось підкупили посольськими посадами, чи хтось вже зморився, «політзеківські» ідеї живуть у головах найкращих українців, які розуміють, що треба нарешті діяти.

– Більшість наших сучасних світочів перебуває у духовній еміграції, і це спонукає молодь ставитися до них без пієтету, не наслідувати, не прислухатися до них. От і виходить, що, з одного боку, світочі втратили здатність до дії, з іншого – це призводить до інертності наступних поколінь...
– Так, з різних причин молодь погано знає про те, скільки і що патріоти зробили, бо, як казав Шекспір, «порвалась cвязь времён». А вони зробили майже все, що могли. Та тепер нічого не робиться для популяризації, поширення їхніх ідей; телебачення, радіо прихоплено загребущими кон'юнктурниками, а колишні борці зморились, мало з ким контактують. Колись, на початку цього тисячоліття, Ліна Василівна Костенко запросила мене до Чорнобиля, ми об'їздили з нею практично всі села зони відчуження – це було після того, як вона прийшла на презентацію моєї книжки «Пир во время Кучмы» у 2002-му. Так от, там я бачив, як зустрічають «самосели» Ліну Василівну і як у неї самої світяться очі від спілкування з ними. Не випадково вона якось зауважила на адресу політиків: «Легше заспівати «Ще не вмерла Україна», ніж поїхати туди, де вона дійсно вмерла». Там їй цікавіше, бо все справжнє: трагедія і душі людські. Ще в роки перебудови Ліна Костенко написала: «Час обнадійливий, але не мій», а згодом додала геніально-мінорне: «Гряде неоцинізм, я в ньому не існую».
Серед світлих унікальних постатей, безперечно, й поет Микола Вінграновський (теж один з героїв моєї книги), який помер в 2004 році, він теж в останні роки життя замкнувся, тому що не ті люди згори керують. Це якраз один з нервів роману, який є спробою відповісти на ключові питання, не випадково він має підзаголовок: «Роман для високочолих майже без убивств». Нині в усьому верховодить тюлька-попса, а я, зокрема, хотів романом консолідувати не попсовиків, а інтелектуалів, котрі б навіть при тому, що політики поки що не найкращі, могли б спільно йти одною дорогою. Серед правофлангових я все одно бачу мудрих старійшин, таких як Іван Дзюба, Євген Пронюк, Євген Сверстюк, Василь Стус, В'ячеслав Чорновіл – ці люди все ще головні у виборі шляху.


Станіслав Бондаренко і Ліна Костенко

– Станіславе, мене вразило твоє знання-відчуття життєвого контексту, на базі якого ти збудував роман, воно не висмоктане з пальця, не придумане, йде від нутра. Ти явно в молодості нахапався повітря волелюбства, був серед тих, хто розумів справжній стан речей, виказував спротив ідеологічним догмам.

– Звісно, не останню роль відіграло те, що батько пройшов концтабори, і що ми під час навчання на філфаку в університеті імені Шевченка (1976-1981) були непоганими студентами й випускали двомовний, доволі швидко розгромлений органами самвидавівський журнал «Гарумистические записки» (слово «гарум» з угорської – «три», тобто спершу журнал випускали троє студентів-»академіків», потім шість). Він виходив близько року й читався в різних ВНЗ, зокрема, в КПІ. Ми не тільки пропускали чимало лекцій (якщо викладачі були слабенькі), але днями й ночами дуже багато читали, скажімо, якщо Камю і Кафку не можна було знайти українською чи російською, я читав польською. Ми щоночі до ранку дискутували, бо навчалися з другої години дня. Студентські роки, напевно, найщасливіші. На третьому-четвертому курсі ми іноді знали вже більше, ніж викладачі. І вони це знали. Знання, звісно, давали величезні козирі. Наприклад, ще на першому курсі професор Іллічевський читав лекцію про поезію Антоніо Мачадо: «Семнадцать балконов и ни одного цветка». Виходимо на перерву між парами, я кажу викладачеві: «Вибачте, але в оригіналі написано не так. Він: «А як?». Я цитую: «Setenta balcones y ninguno flor». Професор нашорошився, я кажу: Іллічевський: «А звідки ти знаєш? Ти що, іспанець чи циган?» – «Та ні, просто люблю Антоніо Мачадо, як і його брата Мігеля, Гарсіа Лорку, інших». Таких випадків було чимало, викладачі за це нас поважали, інколи дехто боявся, а дехто з нами дружив і переходив на «ти», як скажімо, Анатолій Костецький (потім він став відомим дитячим письменником) чи Олег Кузьменко, який знав поезію майже кожної європейської нації, і ми поруч з ними починали знати дуже швидко. Мені пощастило з середовищем. З нашого курсу вийшли міністри, посли, заслужені журналісти і так далі, але ми з товаришем там були неформальними лідерами. Філологічні, гуманітарні знання світової культури


Станіслав Бондаренко і Андрій Вознесенський

Ще студентом я спілкувався з корифеями, зокрема з поетом Андрієм Вознесенським, який, до речі, врятував мені життя, а наприкінці минулого століття я вів перший його поетичний вечір у Києві.

– Яким чином він врятував тобі життя?

– Оскільки образ Теофіла я певним чином списував із себе, то цю сторінку свого життя переніс в роман. Завдяки самвидавівському журналу цікавість до непідцензурної творчості молодих росла і ширилась по столиці, це, звичайно, безкарно продовжуватися не могло. Почалися «беседы-допросы» в КДБ (1978 рік), мене, як єдиного, хто з усіх пройшов службу в армії, у перші місяці навіть не викликали. Один такий собі Шурік, що мав тоненькі вишукані вусики, але не мав прихильності жаданої Хелен, яка віддавала перевагу мені, доволі тонко запустив таку дику тезу: «Не допитують, бо співпрацює». І досяг свого: багато хто повірив Шуріку, який ще й заволодів тою самою моєю дівчиною. Коли ці розмови дійшли до мене, і наклалось одне на інше – крім зради коханої, зрада найближчих друзів, я взяв вірьовку й пізно ввечері... у розпачі я надумав покінчити з усім цим у Голосіївському лісі. Біля виходу з гуртожитку автоматично кинув погляд на стелаж із поштою, куди давно не заглядав. З якоїсь ніші випала листівка із зображенням лижника, який летить високого над зеленою літньою Москвою. Я підняв її, перевернув, щоб дізнатись, на яку букву покласти її назад. Почерк здався знайомим – та це ж листівка якраз мені! Від улюбленого поета Андрія Вознесенського. В ній – висока оцінка творів, зокрема, він писав, що в моїх віршах є багато нового й цікавого, а стосовно того, що є наклепи, то треба важкі моменти в долі пережити. Закінчувалося послання так: «Ясно – вы сейчас в крене. Жму руку. Держитесь!». Саме тому втримався, викинувши вірьовку-змію у Голосіївському лісі. Так врятував чудовий поет Андрій Вознесенський життя київському студенту. Листівка ця й досі зберігається в мене, вона відображена в одній із моїх поетичних збірок «Евангелие от тюрьмы».

У мене було багато цікавих зустрічей, приміром, з Володимиром Висоцьким, якого я випадково ударив коліном в 1979 році в театрі на Таганці, вибігаючи з курилки. Я довго мучився після того, думав: Бог мене так за щось покарав, а Висоцький, почувши хрустіння в моїм коліні, вважав винним у зіткненні себе.

– Як сталося це зіткнення?

– Того дня було зимно, але я пішки добрів до театру на Таганці від висотки на Котельницькій набережній, де не застав удома Андрія Вознесенського, за творами якого писав чергову курсову. Вона якраз була присвячена новій поемі «Авось», і юний студент, між іншим, ще до появи знаменитої рок-опери, передбачив величезні музичні перспективи того тексту. Я хотів будь-що вперше потрапити до любимівського театру (того вечора йшла вистава «Десять дней, которые потрясли мир», Висоцький грав Керенського), навіть знаючи, що жодного зайвого квитка не буде й за 100 рублів. Але квиток знайшовся: його довго не хотів продавати відомий актор Готліб Роненсон, який, схоже, чекав на знайому. «Повірте, інтуїція підказує мені, що вона сьогодні не прийде!» – нахабно-самовпевнено запевняв я. Це спрацювало: Роненсон таки не дочекався, і в моїй руці зашелестів омріяний квиток – всього за 3 крб. Шаленіючи від щастя, я наколов квитка на багнет червоноармійця при вході, побіг у курилку-підвал. Там взагалі можна було й не курити, бо вже так було накурено, що виїдало очі. Але я курив другу поспіль, коли почув карбовані кроки у фойє. Нічого не бачачи перед собою, кинувся на той грюк в очікуванні наступного дива. Диво з'явилось... у вигляді удару – коліно в коліно – з хрускотом кісток. Я не сподівався, що в ту мить стрій з чотирьох людей, повернувши на 90 градусів саме тут, біля виходу з курилки, карбуватиме військовий крок. Від болю в коліні (у мене були проблеми з меніском, та операцію відкладали) заіскрилося в очах. Мене розвернуло, і якби не підстрахувався рукою, то впав би на підлогу всім тілом. Той, з ким я так боляче зіткнувся, зреагував на зойк, підхопив мене рукою. І коли я відкрив очі, то побачив, що це Висоцький. Я ледве не зомлів від такої пригоди. «За що це мені? – подумав, – чому зіткнувся саме з ним?». Інші троє обійшли по периметру заповнене глядачами фойє та заспівали частівки, що закінчувалися кумедними словами: «...А теперь идите в залу смотреть представлению». Але Висоцький того вечора перед виставою не співав. Він підвів мене до лави, присів поруч і, обійнявши, промовив по-батьківськи співчутливо: «Это пройдет, брат... Ты кто?» – «Киев, студент... філолог», – видавив я із себе, навіть забувши вибачитись. Ты не просто студент, – він повторив іще раз, пробиваючи мене пронизливим поглядом. – Ти не просто студент! Ты что-то сможешь... Есть в тебе что-то... Свет в тебе есть». Висоцький, ніби ще щось вичитуючи в моїх очах, продовжував у тому ж дусі. Коли він у френчі й високих чоботях Керенського з'явився на сцені, я бачив, що він трохи накульгував. І лише коли Висоцького не стало, до мене дійшло, що то не кара Божа була, а милість, яка подарувала єдину в житті незабутню зустріч з Поетом. В романі є роздуми Теофіла на Байковому цвинтарі: як часто одне перетікає в інше, плюс стає мінусом і навпаки, здавалось, щастя виявляється нещастям, або ж, здавалося б, кара Божа, а в дійсності – саме ласка Божа.

– Твоїми іпостасями також є поетична і перекладацька діяльність. В якому стані ці «Я» нині в тобі перебувають?

– Поезія для мене залишається двигуном, або щонайменше одним із крил. Я вже казав, за минулий рік написалась ціла книжка українських віршів. Перед цим у видавництві «Грані Т» чи не вперше в Україні вийшла українською мовою книжка «Що то було?» великого російського поета-оберіута, реформатора вірша Даниїла Хамса в моїх перекладах. Григорій Гусейнов, Шевченківський лауреат, нещодавно зателефонував з Кривого Рогу, каже: «Я дружині інколи читаю на ніч Хармса і тільки позавчора побачив, що великими буквами там написано: «переклад Станіслава Бондаренка».
Ще раніше була подвійна радість, якої в Україні не знають, – в Росії серед найбільш продаваних українських книжок стали «Улюблені вірші» й «Абетка». Над перекладами першої (російською «Любимые стихоВЫтворения») я працював три роки, український оригінал свого часу був визнаний кращою книжкою України, як і книжка того ж видавництва «АБА-БА-ГА-ЛА-МА-ГА» – «Абетка» (в Росії – «Азбука»). В Москві мені й художнику Костю Лавру на одній із книжкових ярмарків довелось цілими днями давати автографи, бо книжка дуже красива, кажуть, переклади хороші, в усякому разі – звідки ще діти Росії дізнаються про Тараса Шевченка, Степана Руданського, Олену Пчілку, Павла Тичину, Платона Воронька, Миколу Вінграновського і про багатьох інших чудових поетів? Обидві згадані книжки видані без права продажу в Україні (я розумію видавця, це зроблено, аби не «перебивати» попит на україномовні аналоги), тому про них в Україні не сказано, на жаль, жодного слова – взагалі, тут багато що рветься, багато що поза увагою. Отож, «Азбуку» російські діти вивчають завдяки малюнкам українця Костя Лавра та власним віршам і перекладам українця Бондаренка. Наведу приклад хоча б із буквою Щ: «Щука лещика толкнула и щипнула за бочок. Ах ты, щучка, ты – щипучка, попадёшься на крючок».
Я вважаю, що поезія як найлаконічніша, найбільш образна мова – це найкраща частина людини, і бути причетним до її творення – неймовірне щастя. Сподіваюсь, що і в подальшому моє життя буде врожайним на поезію.



– Наскільки тобі складно і важко нині видаватися? Зокрема, яким чином роман пішов у люди?

– В Україні бувають випадковості не лише погані, а й хороші. Директор видавництва «Ярославів вал» Михайло Слабошпицький, письменник, Шевченківський лауреат прочитав роман в двох номерах журналу «Сучасність». Пізніше, ведучи першу презентацію, він сказав: «Так календарно точно ніхто не писав про наше сьогодення і про постмайданну реальність». Він вирішив роман видати книжкою... за три тижні. Художниця Віра Крутіліна неймовірно швидко намалювала майже тридцять ілюстрацій. Роман з кольоровою твердою обкладинкою. Тепер другий наклад друкується. Мене вже запрошують в різні місця, після Києва побував у Львові, де гарно приймали і сприймали. Відомий поет Дмитро Іванов кличе до Чернігова, де 25 березня в музеї Михайла Коцюбинського знову ж таки пройде презентація моєї книги.
Щодо іншого. Я не дуже поспішаю видавати книжки, тим паче, що загальний наклад моїх видань – 1 мільйон 75 тисяч, це сталося не в останню чергу завдяки тому, що перші дві книжки, які вийшли у «Веселці» в останні роки Союзу, мали наклади майже по 200 тисяч, і притому їх важко було знайти вже через три місяці! Зараз ситуація складна, в Україні в книжковій сфері все чомусь невигідне: дорого видавати, мало купують, видавці без прибутку і таке інше. Абсурдне замкнуте коло. Я за себе особисто дуже не переживаю, але за колег прикро, скажімо, хорошого поета, Шевченківського лауреата Ігоря Римарука, який помер недавно у Львові, мали б краще знати, він гідний того. Взагалі значимі поети мого покоління, такі як Тарас Федюк, Василь Герасим'юк, Олексій Зарахович, на жаль, не так широко відомі загалу, як бездарні попсовики на зразок Любко Дереша чи літературних «дєвочек».


Василь Довжик, Володимир Коскін, Станіслав Бондаренко з дружиною Наталею

Коло шанувальників справжнього мистецтва надто звузилось, інколи навіть рветься. Але я вірю, що воно ніколи не перестане жити, в усякому разі не раніше, ніж – не дай Бог – перестане існувати Україна. Якщо це коло буде хоч трохи розширюватись, якщо в кожному місті буде сто осіб, а в селі бодай дві людини розумітимуться на високій справжній літературі, тоді у нас шлях вималюється більш перспективний.
В трьохтомнику видавництва «Веселка» опублікована вибрана поезія для дітей за вісімдесят років, там в третьому томі – наші сучасники, є й мої вірші, серед яких такі чотири рядки скоромовки:

Кажуть мама а чи тато:
«Знову гуляти? А читати?»
Взяв я книжку: «А чи та ти,
Щоб усім тебе читати?»

Треба, щоб книжки являлись саме ті, які б хотілось читати, а не те сміття, яке захаращує мізки і серце. На превеликий жаль, у нас мало структурований літературний процес, порвані зв'язки між територіями: приміром якщо у Києві або у Львові у хороших письменників вийшли книжки, дуже мало шансів, щоб у Луцьку чи Луганську навіть інтелігенти дізнались про них. Ця розірваність просто дивовижна, при тому, що існує Інтернет. От і маємо страшенну пробуксовку нашого українського автомобіля культури.
У романі відображена багато що пояснююча дискусія опонентів-друзів про «Че і Чо». Чому з майок не лише кубинських чи колумбійських, але й наших молодиків дивиться на нас зображення Че Гевари (який не виграв жодної битви, між іншим, після вдалого штурму казарм з Фіделем), а не Василя Стуса чи, припустімо, В’ячеслава Чорновола? Варто про це задуматись. Адже є нам чим пишатись, якщо є знання!



Доволі доказово ключовий герой роману журналіст Теофіл доводить доцентові Доцику, що прямим предтечею знаменитого французького екзистенціалізму, та й усього світового, можна вважати Григорія Сковороду. Адже через головних ідеологів цієї найпопулярнішої літературно-філософської течії минулого століття – «французьких киян» Миколу Бердяєва та Льва Шестова – ідеї Григорія Савича не просто «перекочували» через століття у твори екзистенціалістів, а, мабуть-таки, Камю з Кафкою і Сартром ідейно вміщуються в нашому Сковороді. Отже, тримайся, Європко, і дякуй, що не лише від монголо-татар тебе врятували, а подарували тобі серед твоїх «сутінків богів» іще й витоки найславетнішої течії. Та Україна, на жаль, майже нічого про себе не знає в масі своїй, аби її шлях був точнішим й ефективнішим. Сподіваюсь, що мій роман є цеглинкою в зростанні національної свідомості українців.

Володимир КОСКІН

Джерело: Портал українця
 

]]> Mon, 22 Feb 2010 19:04:10 +0200 http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=18 Библиотека http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=18 В Киеве презентована книга Виктора Ерофеева «Енциклопедія російської душі» в переводе на украинский Рискнем умом понять Россию

В Киеве презентована скандальная книга знаменитого писателя Виктора Ерофеева «Енциклопедія російської душі» в переводе на украинский.
На родине Виктора роман вызвал много шума. Сперва несколько общественных организаций России потребовали привлечь Ерофеева к суду, но дело заглохло из-за «отсутствия состава преступления» да еще «вследствие недостаточной компетенции обвинителей в вопросах филологии». А совсем недавно 19 преподавателей МГУ обратились к Мосгордуме с просьбой запретить эту книгу. Собственно, подобное для прозаика не впервой: еще в 1979-м за участие а альманахе «Метрополь» Ерофеева исключили из Союза писателей и девять лет не печатали.

]]> Mon, 22 Feb 2010 18:48:18 +0200 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=97 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=97 ПРЕЗЕНТАЦИЯ МОСКОВСКОГО АЛЬМАНАХА «ЛИТЭРА» В ОДЕССЕ 20 февраля в Золотом Зале Одесского литературного музея Одесская, Николаевская и Крымская областные организации Конгресса литераторов Украины провели большой литературный вечер. Он был посвящен памяти выдающегося поэта Юрия Каплана.
Вечер памяти провел одесский поэт Семен Абрамович. Он познакомил гостей с биографией Юрия Каплана, подробно остановился на основных вехах его творческого пути.

]]> Mon, 22 Feb 2010 18:30:05 +0200 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=96 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=96 Юрия Григорьевича Каплана я узнал недавно Sat, 24 Oct 2009 21:00:34 +0300 http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=17&com_id=60&com_rootid=60&#comment60 Библиотека http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=17&com_id=60&com_rootid=60&#comment60 Я думаю религиозный справочник Значения Медицина эмо выбери имя]]> Sun, 4 Oct 2009 01:23:26 +0300 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=16777215&com_id=59&com_rootid=59&#comment59 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=16777215&com_id=59&com_rootid=59&#comment59 Re: Не стало Председателя Конгресса литераторов Украины, ... Mon, 20 Jul 2009 16:00:52 +0300 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=83&com_id=55&com_rootid=55&#comment55 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=83&com_id=55&com_rootid=55&#comment55 Re: Не стало Председателя Конгресса литераторов Украины, ... Смерть ПОЭТА Юрия Григорьевича Каплана: Каждый раз, когда касаешься каких-то глубинных вещей, вдруг понимаешь, что можно говорить о чем угодно, только не о самом предмете. Так и здесь - я не хочу, чтобы мои слова были чем-то вроде иллюстрации к милицейскому протоколу. Я написал "смерть" и понимаю, что это слово ничего не выражает, а писать нужно о другом - о чем-то таком, что заставляло из будней, из бесплодных карьерно-финансовых скачек ненадолго выйти в ДРУГОЕ ПОНИМАНИЕ, на несколько минут оказаться в пространстве, насыщенном ДРУГИМИ РАКУРСАМИ и ДРУГИМИ СМЫСЛАМИ (и, возможно, ключевыми)... http://camopu.rhorse.ru/kaplan.html]]> Sat, 18 Jul 2009 11:17:33 +0300 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=83&com_id=54&com_rootid=54&#comment54 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=83&com_id=54&com_rootid=54&#comment54 ЮРИЙ КАПЛАН – ЗАПЕЧАТЛЕНИЕ В МГНОВЕНЬЕ ЮРИЙ КАПЛАН – ЗАПЕЧАТЛЕНИЕ В МГНОВЕНЬЕ

Евгения Красноярова, Одесская организация Конгресса литераторов Украины, 2008

Председатель Конгресса литераторов Украины, поэт Юрий Каплан, безусловно, фигура знаковая для русской литературы в Украине. Сегодня имя его известно не только в Киеве, на родной земле поэта, но и в России, Германии, США. Круг поклонников его творчества и деятельности, связанной с популяризацией русской поэзии по всему миру, с каждым годом растет. И это – несмотря на то, что возможность печататься пришла к Юрию Каплану только в 1989 году, когда полным ходом шла «перестройка» и литература высвобождалась из тисков политической цензуры. Двадцать лет поэт  был «непечатным», отказавшись «сотрудничать» с киевским КГБ, пристальное внимание коего обеспечила Каплану тесная дружба с Василем Стусом, украинским поэтом-диссидентом. «Жизнь на левом берегу» – так определил поэт свое место в советской действительности, и пророческими оказались строки его стихотворения:
Отсуетится сытая орава
И даже не осмыслит на бегу:
Когда-нибудь он станет самым правым
Мой выбор – жить на левом берегу.
Выбор этот, действительно, оказался верным. Не только за проникнутые подкупающей искренностью и нравственной чистотой строки любят лирику Юрия Каплана – любят за честность, принципиальность и самого поэта. Сегодня Юрий Каплан с гордостью носит почетный титул  Председателя Земного шара. Этим титулом  на поэтическом вечере в 1920 в Харькове Сергей Есенин наградил Велимира Хлебникова. Там же харьковский футурист Григорий Петников был объявлен Вице-Председателем Земного шара. После смерти Хлебникова полноправно занять эту «должность» Петникову помешала угроза ареста: много лет он был вынужден скрываться от властей и уже перед смертью, в середине 1950, он передал почетный пост Леониду Вышеславскому.  В 1998 году Леонид Николаевич объявил Юрия Каплана Вице-Председателем и своим преемником. Вот уже несколько лет Юрий Григорьевич несет на плечах бремя четвертого Председателя Земного Шара.
«По совместительству» Юрий Каплан организует фестивали, выпускает альманах «Юрьев день», является главным редактором литературно-художественного издания «Литература и жизнь», учредителем Мялковской премии, составителем нескольких антологий русской поэзии.
Антология «Киевская Русь», составленная Юрием Капланом совместно с известной поэтессой Ольгой Бешенковской, представила вниманию широкого читателя современную русскую поэзию Украины – огромный культурный пласт, до недавнего времени остававшийся за кулисами культурной  жизни постсоветского пространства. Большая часть тиража этой книги разошлась по библиотекам Европы.
Антология «Киев. Русская поэзия. XX век» лишний раз доказала, что Киев в ХХ веке стал, по определению Григория Стариковского, «одним из эпицентров русской поэзии». На ее страницах читатель ознакомится с произведениями Надсона, Нарбута, молодой Ахматовой и других поэтов. Антология «Библейские мотивы в русской лирике XX века», составленная вместе с Екатериной Кудрявцевой призвана проиллюстрировать развитие библейских образов и тем в творчестве русских поэтов. В этой антологии вы вновь встретитесь с классиками русской поэзии: Анненским, Сологубом, Бальмонтом, Буниным, Блоком, Белым, Хлебниковым, Ахматовой, Цветаевой, Бродским, Тарковским, чтобы по-новому оценить их тексты, по новому вчитаться в них.
Последняя поэтическая антология «Украина. Русская поэзия. XX век», составленная Юрием Григорьевичем при участии ведущих русскоязычных поэтов Украины, включила в себя имена 758 поэтов, творчество которых тесно связано с Украиной. Презентованная во многих городах Украины, в России, в Германии, эта антология является наиболее полным изданием, которое дает представление о развитии русской поэзии вдали от Петербурга и Москвы. Под одной обложкой встретились и мировые классики, и незаслуженно забытые поэты, те, кто вынужден был покинуть родную украинскую землю, и те, кто, наоборот, нашел на ней пристанище и дом, и умершие давно, и живущие ныне...
Отдельно нужно сказать об антологиях, собранных Юрием Капланом, которые посвящены одним из самых трагических страниц в нашей истории. Названия их говорят сами за себя: «На кресте голодомора», «Эхо Бабьего яра» и «Пропуск в зону. Чернобыль». Поэтические свидетельства боли и ужаса, уже ушедшего, уже почившего, но посеявшего страшные семена вражды, неверия, кровопролитья, ХХ века кропотливо собрал Юрий Каплан на страницах антологий, краткое содержание которых можно охарактеризовать строками самого составителя:
Вот он век, спрессованный в мгновенье:
Зон лесоповальных нагноенья,
Лагерных печей угарный чад,
Лжепророки, лжевожди, лжебоги,
Варианты адских технологий —
Газ, напалм, урановый распад.
Осуждение и протест против военных и политических преступлений против личности, против Родины, против жизни человеческой – одна из тем, глубоко волнующих поэта. «Я, отродясь, ни дня не прожил вне зоны» – признается читателю Юрий Каплан и делит людей на ликвидированных  – войнами, репрессиями, морами, авариями и на неликвидов – так или иначе выживших и живущих. Неликвидов – намертво позабывших о тех, чьи тени, до сих пор не найдя покоя, бродят и по расстрельным местам, и по бесчисленным зонам. И не отделаешься от них ни посмертной реабилитацией, ни зажжением поминальной конъюнктурной свечи в ноябрьский день, ни бесплатным проездом в трамвае. Осознание этого разделения, пронизавшего всю жизнь поэта,  насыщает его произведения  чувством глубокой боли за народ, который складывается из отдельных человеческих ниточек-жизней, и горечь за каждую ниточку эту, небрежно оборванную Правителем...
Поэтому так часто пишет Юрий Каплан о душе, о небе. Нужно сказать, что в его стихотворениях небо или его атрибуты не противопоставляются приземленному, мирскому, а наоборот, сливаются с ним воедино, и адресатом этого слияния становится душа. Душа лирического героя, по воле поэта вбирающая в себя и откровения небес, и несовершенства повседневной жизни, предстает перед нами связующим звеном  между горним миром и миром земным, которые, по мнению многих мистиков, есть лишь различные модусы духа. В подобном контексте душа эта уподобляется стволу мирового древа, которое, как известно, воплощает универсальную концепцию мира.
Необходимо сказать и об отождествлении поэтом лирического героя (и себя) с морскою стихией («Створки моллюска», «Все ниже и ниже барометр»). Зная, что издавна образ моря служил обозначением промежуточного состояния между аморфным и оформленным, смело можно говорить, что, отождествляя себя с ним, поэт выступает как посредник между материальным и незримым, между звуком и буквой, мыслью и воплощенным в словах образом этой мысли. Смысл существования поэта – это овеществление в слове души – и мировой, и человечьей.
Различные состояния души в лирике Юрия Каплана – будь то умиротворение, тоска, боль, досада, любовные терзания или терзания разлуки – воплощаются в разных образах. Нередко для поэта  неотъемлемой характеристикой состояния лирического героя становится пейзаж. Традиция эта, издавна присущая не только русской, но и мировой поэзии, берущая свое начало из народного творчества, лишний раз подчеркивает преемственность поэзии Юрия Каплана по отношению к мировому поэтическому наследию. И как настоящий художник, в изображении природы, призванный наиболее ярко показать психологическое состояние лирического героя, он избегает штампов и так называемых общих мест.
Ветрам постылым тоже лестно
Срывать последнюю рубашку.
Так осень, прокутив наследство,
Уходит в черные монашки.
В стенаниях ветвей и кровель,
В их скорбных ритуальных плясках
Я слышу, как глухой Бетховен,
Согласие глухих согласных.
Но, вчитавшись в стихотворения Каплана, с удивлением замечаешь: пейзаж, ландшафт предстает в виде четко очерченной вертикали. Взгляд поднимается от трав и муравьев к горящим «с востока небесам», от угленосных пластов  к «кроткой небесной лазури», от опавшей листвы к оплавленному закатом небосклону, а иногда и наоборот, сверху вниз. По вертикали этой обнаженная душа поэта то воспаряет ввысь, то, предавшись отчаянию и скорби, утратив невесомость, опускается вниз – в густой невысокий туман, к «иссеченной дождями земле», к слякотным, больным, осенним дорогам, во мглу сомнений и утрат. Каждое стихотворение становится отрезком графика, изломом кардиограммы – длящимся  в ней мигом, чувством, вдохом…
И, несмотря на бесчисленные путешествия  по вертикалям и горизонталям мироздания, душа лирического героя, как и сам поэт, накрепко привязана: к своему геологическому пласту, к своему месту – к Киевскому подолу, к Андреевской церкви, к Печерской Лавре… Приторочена к своему времени, к своему веку, наступающему то на ногу, то на горло,  безжалостному и строптивому:
Сыплют сыпью ветры сиплые.
Гонит путников взашей
Время смутное и гиблое
Для поэтов и бомжей.
Без красивостей, коими любит пощеголять иной раз нынешний поэт, без льстивых конъюнктурных вставок, строго и сурово, по-военному, можно сказать, рисует он постсоветскую теперь уже действительность, «постпространство», в котором, как и двадцать, и пятьдесят, и сто лет назад, ненужный ни правительству, ни люду, сиротливо заглядывающий за завесу вечности, затянутый в петли времени, бродит поэт: мучимый вирусом любви, который «страшней эпидемий, диверсий, стремительных горных лавин», петлею отчаянья или же обыденностью, что «тоски непроходимей». Его девизом, его аксиомой становятся «единственные верные глаголы», которые открывает Юрий Каплан непосвященным в одном из стихотворений: «Гореть и падать. Падать и гореть». Падение, и как аналог его со знаком «плюс» взлет,  принимает для себя поэт. Для него это один из немногих способов разомкнуть череду однотонных дней, недель, месяцев… Движением, прерывающим синусоиду рутинных неурядиц и удач, он размыкает «убожество быта», высекает неповторимое, незапечатленное мгновение  из  монотонного течения времени. И горит, и мятется, и овеществляется мгновением этим душа, чтобы пережив его, погибнуть и возродится вновь, потому что она бесконечна, как бесконечен Бог, которому она принадлежит. Отсюда, думается нам, и та частота, с которой поэт прибегает в своей палитре к белому цвету – цвету  нетронутого снега, символизирующему, с одной стороны, состояние просветления, восхождения, откровения и прощения, а с другой – увядания, смерти:
Мы приучены так: после дня трудового – итог.
И живем, как кассирши. К чему нам прозренья Кассандры?
Но сбывается срок. И приходит глубокий, как вдох,
Белый медленный снег, несговорчивый наш инкассатор.
А по снегу такому смешон суетливый разбег.
Одолеем и так, одолеем и так, слава Богу.
С детских лет все тянуло смотреть на нетронутый снег,
Видно, знал: он когда-нибудь ляжет безмолвным итогом.
Белый, чистый снег, как белый голубь Ноя, для поэта есть символ успокоения, обретения своей «земли». Противоположным ему образом в творчестве Юрия Каплана выступает осенний дождь, который тесно связан с бедой, тоской, тревогой, сомнением. Но ни черного, богоборческого отчаяния, ни беспочвенного оптимизма вы не найдете в стихах Юрия Каплана. Стремясь постичь сокровенные тайны человеческого бытия, исследуя мир и определяя место в нем человека путем категорий прекрасного, поэт чувствует ту ответственность перед читателем за сказанное, за пережитое, которая в крови у настоящих художников. Поэтому в поэзии Юрия Каплана нет фальши, но есть искреннее, каждому из нас свойственное, необходимое каждому из нас движение души – к Солнцу, к свету, к свободе:
Опять душа... Мешочница. Мишень.
Все впитываешь, копишь, любишь, жаждешь.
И каждая строка – твой Юрьев день,
Твое освобожденье – в слове каждом...

]]> Fri, 17 Jul 2009 18:25:50 +0300 http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=17 Библиотека http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=17 Re: Не стало Председателя Конгресса литераторов Украины, ... Wed, 15 Jul 2009 22:07:39 +0300 http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=83&com_id=53&com_rootid=53&#comment53 Новости http://literator.in.ua/modules/news/article.php?storyid=83&com_id=53&com_rootid=53&#comment53 Олекса Тихий "Не можу більше мовчати" Fri, 10 Jul 2009 15:10:46 +0300 http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=9&forum=2 Книги http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=9&forum=2 Презентації, зустрічі, читання Thu, 9 Jul 2009 20:11:48 +0300 http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=8&forum=4 Литературная жизнь http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=8&forum=4 Громадська організація Союз українок Thu, 9 Jul 2009 10:01:24 +0300 http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=7&forum=5 Жизнь общественная http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=7&forum=5 Поэтический сборник Павла Иванова-Остославского "Святилище Огня". Mon, 23 Feb 2009 20:14:19 +0200 http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=6&forum=2 Книги http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=6&forum=2 Пастернак в Киеве (К 50-летию присуждения поэту Нобелевской премии по литературе) Киеву грех жаловаться на литературную судьбу. Самые замечательные писатели — классики и современники — внесли свою лепту в несмолкаемый гимн Великому городу.
Первенцы нашей словесности — «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве» — по праву открывают эту уникальную киевскую антологию. Впрочем, если верить легенде, задолго до них сам апостол Андрей Первозванный сказал свое слово о священных холмах над Днепром.
Но даже в столь блистательном ряду то, о чем мы собираемся рассказать, стоит особняком. Просто не припомню другого случая, чтобы так проникновенно о нашем городе писал нобелевский лауреат по литературе. Разве что первый русский обладатель самой почетной в мире награды Иван Бунин. В семнадцатилетнем возрасте, не имея средств, Бунин, глубоко чтивший поэзию Тараса Шевченко, устроился в Киеве матросом на баржу с дровами с единственной целью — поклониться могиле Кобзаря. О своих путешествиях по древней реке написал большие статьи: «Памяти Т. Г. Шевченко» и «По Днепру». Иван Алексеевич и позднее посещал Киев, в последний раз он был здесь в сентябре — октябре 1918 г., даже выступал перед киевской публикой. Именно из Киева писатель перебрался на юг, а затем — уже из Одессы эмигрировал на Балканы.
Но это были довольно кратковременные посещения.

У Пастернака с нашей землей более глубокие, даже прямые родственные связи. Бориса Леонидовича с полным правом можно назвать «внуком Украины», ибо родители поэта — наши земляки.

Отец будущего лауреата Леонид Осипович, известный художник, друг и иллюстратор Льва Толстого, родился в Одессе. Кстати, официальному отчеству «Леонидович» Борис Пастернак обязан... детской болезни своего родителя. От рождения маленького одессита звали Исаак, но после того как ребенок едва не умер, ему дали другое имя — Леонид, чтобы ввести дьявола в заблуждение.
Корни рода Пастернаков уходят в средневековую Испанию, где один из предков поэта дон Исаак Абрабанель был мудрецом, знаменитым толкователем Библии, а другой — в Италии — написал «Диалоги о любви». Гены, наверное, передаются и через века.
Мать поэта Розалия Кауфман тоже появилась на свет в нашей Южной Пальмире. Она была необычайно одарена музыкально.
О семнадцатилетней Розалии в Одессе издали специальную брошюру как о местной достопримечательности-вундеркинде.
Уже позднее в Москве Розалия Исидоровна станет одной из лучших учениц Скрябина, но в 27 лет внезапно прервет свою блестящую музыкальную карьеру. По семейному преданию, это случилось во времена тяжелой болезни сыновей Бориса и Александра. Мать дала обет, что если дети выздоровеют, она перестанет выступать.
Четырехлетний Борис на всю жизнь запомнил Льва Толстого, Левитана, Нестерова, Поленова, которые бывали у них в доме. Особенно подружился малыш со старым художником Николаем Ге, не слазил у него с колен.
Борис Леонидович тоже собирался в юности стать музыкантом, но после откровенного разговора со Скрябиным отказался от этой мысли и отдал предпочтение сначала философии, а затем — на всю жизнь — поэзии.
Однако именно знакомство с выдающимися музыкантами и привело будущего нобелевского лауреата в наш город.
Когда я говорю о Пастернаке «нобелевский лауреат», у некоторых возникает сомнение. Ведь после того как 23 октября 1958 года эта самая престижная награда была присуждена советскому литератору, руководство СССР при горячей поддержке Союза писателей и «широких масс трудящихся» начало беспрецедентную травлю поэта. Председатель КГБ Семичастный заявляет о решении правительства выслать Пастернака из страны. Писательское собрание исключает Мастера из Союза писателей.
Борис Леонидович загнан в угол. 31 октября он обращается с письмом к Никите Хрущеву. 5 ноября отредактированный вариант письма появляется на страницах «Правды». Пастернак отказывается от премии и просит предоставить ему возможность жить и работать на родине.
Формально он перестает быть нобелевским лауреатом. В 1997 году в Москве издают антологию «Поэты, лауреаты Нобелевской премии». Пастернака среди авторов нет. Удивительно. Обидно. Обидно, потому что уж где-где, а на родине поэта должны были знать: еще в октябре 1989 года в Стокгольме сын опального писателя Евгений Борисович получил медаль и диплом Шведской академии. Отречение было признано подневольным, а Пастернак вновь — и уже навсегда — обрел статус нобелевского лауреата.
Итак, Пастернак — единственный нобелевский лауреат, посвятивший нашему городу прекрасные поэтические строки.
Но есть еще одна причина, побудившая меня взяться за написание этого материала. О пребывании поэта в Киеве я узнал не только из воспоминаний многочисленных мемуаристов. Мне рассказывали об этом «живые свидетели»: незабываемые Николай Ушаков, Лев Озеров, Леонид Вышеславский, Яков Хелемский. И — без ложного пафоса — я посчитал своим долгом поделиться не только прочитанным, но и услышанным.
— Мне было 17 лет, — ошарашил меня как-то Леонид Вышеславский, — когда я сидел за столом с Пастернаком. Вот так же, как с тобой. Меня привез к нему в Ирпень на так называемую Белую дачу Николай Николаевич Ушаков. Когда он нас знакомил, Борис Леонидович не подал руку, а положил мне ее на плечо. А я стоял ни жив, ни мертв.
Николай Ушаков вместе с Максимом Рыльским готовили тогда русское издание «Кобзаря» и просили Пастернака, чтобы он перевел поэму «Мария».
Из Москвы им всячески содействовал Александр Иосифович Дейч. Мне рассказывала об этом вдова нашего знаменитого земляка Евгения Кузьминична, легендарная женщина, в свои 89 создающая вокруг себя магнетическое поле неиссякаемой творческой энергии.
— Юра, — говорила она мне, когда я, приезжая в Москву, останавливался в ее заваленной книгами квартире. — Помните, что в этой самой комнате, на кушетке, на которой Вы собираетесь спать, сидел Борис Леонидович и своим неповторимым грудным голосом читал стихи.
Перевод был опубликован в популярном тогда журнале «Красная новь». Процитирую несколько начальных строк, чтобы читатели сами смогли оценить, как звучит Тарас Шевченко в переводе Бориса Пастернака:
    Все упование мое,
    Пресветлая царица рая,
    На милосердие твое —
    Все упование мое,
    Мать, на тебя я возлагаю.
    Святая сила всех святых,
    Пренепорочная, благая,
    Молюсь, и плачу, и рыдаю:
    Возри, пречистая, на них,
    И обделенных, и слепых
    Рабов, и ниспошли им силу
    Страдальца сына твоего —
    Крест донести свой до могилы,
    Не изнемогши от него.
Лев Озеров заметил как-то, что когда говорят о прекрасном евангельском цикле Пастернака, имея в виду стихи 1946—1953 годов из «тетради Юрия Живаго», то в качестве источников указывают прежде всего отношение Бориса Леонидовича к христианству, его глубокое знание древних библейских текстов. «Но мне думается, — утверждает Озеров, — есть еще один важный источник, чудодейственно повлиявший на создание этой тетради. Речь идет о поэме Шевченко «Мария». Я помню увлеченный рассказ его (Пастернака) в Дубовом зале ЦДЛ на вечере, когда этот перевод был прочитан... Пастернак говорил о мифологии, об образе Марии... Образный строй в тетради Юрия Живаго иной, чем в «Марии». Но задача, которую ставил себе Пастернак в тетради, родственна задаче Шевченковской «Марии». Связь перевода и евангельского цикла из «Доктора Живаго» очевидна».
Те же библейские мотивы явственно слышны и в гораздо более раннем киевском цикле. «Читаю стихи Киевского цикла, — вспоминал Лев Озеров, — и передо мной Верхний город или Старый Киев с Десятинной церковью, Софийским собором, Андреевской, Кирилловской церквями. Передо мной Подол с церковью Николы Притиска, Ильинской, Покровской церквями. Передо мною Печерск с Киево-Печерской лаврой, Успенским собором, церквями Воскресения и Феодосия... У Пастернака их нет, но панорамный облик города схвачен, передан дух города и пригорода».
И еще одно очень ценное наблюдение нашего земляка: «Киевские краски ощутимы не только в его книге «Второе рождение», но и в дальнейших: от «На ранних поездах» до «Когда разгуляется».
Подтвердим правоту Льва Озерова цитатами. Вот строки из сборника «Второе рождение», написанные в Киеве в 1931 году:
    Опять Шопен не ищет выгод,
    Но, окрыляясь на лету,
    Один прокладывает выход
    Из вероятья в простоту.
    Задворки с выломанным лазом,
    Хибарки с паклей по бортам.
    Два клена в ряд, за третьим,
                                              разом —
    Соседний Рейтарской квартал...
    ...Гремит Шопен, из окон грянув,
    А снизу, под его эффект
    Прямя подсвечники каштанов
    На звезды смотрит прошлый век.
А вот отрывок из книги «Когда разгуляется», написанной почти четверть века спустя:
    Так некогда Шопен вложил
    Живое чудо
    Фольварков, парков, рощ, могил
    В свои этюды.
    Достигнутого торжества
    Игра и мука —
    Натянутая тетива
    Тугого лука.
Многие коллизии пребывания Пастернака в Киеве нашли отражение в сюжетных ходах прозы поэта.
И Лев Озеров, и Николай Ушаков рассказывали мне, с каким искренним сочувствием расспрашивал их Борис Леонидович о голоде на Украине, о судьбах общих знакомых. Эти темы глубоко волновали его. Ведь Пастернак одним из первых в советской поэзии написал стихи о голоде.
    Я утром платье не сменил,
    Карболкой не сплеснул глаголов,
    Я в дверь не вышвырнул чернил,
    Которыми писал про голод.
    Что этим мукам нет имен
    Я должен был бы знать заранее,
    Но я искал их, и клеймен
    Позором этого старанья.
Строки эти датированы 1922 годом. Примерно в тот же год надо вернуться, чтобы понять, каким образом поэт оказался в нашем городе.
Именно тогда, в начале двадцатых, выдающийся пианист Генрих Нейгауз перебирается из Киева в Москву. Вскоре к нему присоединяется жена, красавица киевлянка Зинаида Николаевна (урожденная Еремеева, по матери — итальянка).
В воспоминаниях о киевском периоде жизни Бориса Пастернака основное внимание мемуаристов уделяется, как правило, великому поэту, а героиня романа остается как бы в тени. Между тем это была необычайно красивая женщина и незаурядная личность.
Прежде всего ученица отца и дяди своего мужа Густава Вильгельмовича Нейгауза и Феликса Михайловича Блуменфельда (его памяти будет посвящено впоследствии стихотворение Пастернака «Скончался большой музыкант») подавала надежды как способная пианистка.
Семья Нейгаузов-Блуменфельдов находилась в самом эпицентре музыкальной жизни Украины. Творческая дружба связывала ее с Глиэром, Пухальским, Яворским, еще одним нашим земляком — польским композитором и пианистом Карлом Шимановским. Ученик Густава Нейгауза Феликс Блуменфельд был профессором Киевской, а позднее — Московской консерватории. Среди его учеников — всемирно известные В. Горовиц, С. Барер, М. Гринберг... Вот такую школу прошла в молодости Зинаида Еремеева.
Личная жизнь юной красавицы сложилась драматически.
15-летней девчонкой она сошлась со своим 40-летним кузеном, женатым мужчиной, отцом двоих детей. Этот кузен Николай Милитинский всплывет потом в образе Комаровского в «Докторе Живаго». «Роковая страсть» длилась несколько лет и прервалась лишь перед свадьбой Зинаиды Еремеевой и Генриха Нейгауза.
В Москве Нейгаузы подружились с семьей своего земляка — философа Валентина Асмуса. Жена Асмуса Ирина была ярой поклонницей поэзии Пастернака и вечером взахлеб читала мужу и друзьям полюбившиеся ей стихи. Генрих и Валентин разделяли ее восторги, а Зинаиду шедевры знаменитого поэта оставляли равнодушной.
Ирина Асмус увидела как-то Пастернака на трамвайной остановке, узнав по книжному портрету, тут же познакомилась и пригласила в гости. Вскоре Борис Леонидович с женой художницей Евгенией Владимировной нанесли визит Асмусам, и поэт впервые увидел Зинаиду Нейгауз.
Пастернак был потрясен ее красотой. Такое в его жизни уже случалось несколько раз: с Надеждой Синяковой, которой посвящено большинство стихотворений сборника «Поверх барьеров», и — особенно — с Еленой Виноград, лирической героиней одной из лучших пастернаковских книг «Сестра моя жизнь». Интересно, что в случае с Еленой Виноград Пастернаку уже приходилось соперничать, правда, виртуально, с киевлянином. Этот роман был замкнут в «растительный треугольник»: Виноград — Пастернак — Листопад. Дело в том, что официальным женихом Елены был Сергей Листопад, внебрачный сын нашего знаменитого земляка — философа Льва Шестова (Шварцмана) и горничной в его доме Листопадовой. Прапорщик Сергей Листопад был убит в одном из сражений Первой мировой. Елена Виноград никак не могла забыть о трагической гибели жениха, и это привело в конце концов к разрыву. Елена и Борис расстались.
И вот «повторение пройденного». Снова всепоглащающая страсть с первого взгляда. Хотя самой Зинаиде Николаевне ни поэт, ни стихи, которые он читал, не понравились. Не помогло даже его пылкое обещание: «Для Вас я буду писать проще».
Нейгаузы и Асмусы лето обычно проводили в дачных пригородах Киева. Пригласили Пастернаков. Борис Леонидович сразу же согласился. А Евгения Владимировна «пачкала краской траву», ничего не замечая вокруг.
Зинаида Николаевна сама выбирала дачи в Ирпене и в соседи себе определила Асмусов, а Пастернаков поселила «подальше от греха». Но это не помешало поэту ежедневно по нескольку часов проводить на даче Нейгаузов. В особый восторг он пришел, когда однажды увидел Зинаиду Николаевну неприбранной, босой, моющей на веранде пол. А вот женщине не понравилось, что ее застали врасплох без косметики.
Перед страстной влюбленностью поэта устоять было трудно. Роман набирал обороты. Пастернак решил во всем признаться мужу любимой женщины, своему другу, Генриху (Гарри) Нейгаузу. Сначала он прочел музыканту две посвященные ему баллады («Дрожат гаражи автобазы» и «На даче снег»), а уж потом рассказал обо всем. В руках у Гарри была тяжелая нотная партитура, которой он в эмоциональном порыве ударил друга по голове. Правда, уже через минуту бросился осматривать, не поранил ли гениальную голову.
Влюбленным предстояло еще преодолеть долгий путь «поверх барьеров». Сходились. Расходились. Однажды Пастернак в порыве отчаяния выпил залпом пузырек с йодом. У Зинаиды Николаевны были навыки медсестры, и поэта отходили.
Зато когда все приключения остались позади, молодоженов ожидало несколько лет безоблачного счастья. На выступлениях Пастернака Зинаида Николаевна всегда сидела в первом ряду, и в зале слышался его восторженный шепот: «Зина, что читать?»
Летописцы более позднего периода жизни поэта обычно не очень жалуют Зинаиду Николаевну. Даже воплощение справедливости и добра — Лидия Чуковская — заметила только «много шеи и плеч».
Еще более категоричен Андрей Синявский, соблазнившийся математическим термином «куб мяса».
Между тем в драматических обстоятельствах, сопровождавших Пастернака, его супруга вела себя вполне достойно. Особенно это проявилось во время войны, когда она стала работать сестрой-хозяйкой в чистопольском детском доме. Ее старательность и доброта в буквальном смысле спасли жизнь многим воспитанникам. Зинаида Николаевна не побоялась даже плеснуть чернилами в лицо одного из местных начальников, который обвинил ее, что она «перекармливает детей».
Конечно, громкие имена мужей — и первого, и второго — помогали ей выпутываться из сложных ситуаций. В 1942 году Зинаида Николаевна едет на Урал, где в санатории ее сыну, больному костным туберкулезом, ампутировали ногу. В Свердловске в это время гастролирует Гилельс, ученик Генриха Нейгауза, и оказывает ей всяческое содействие. На обратном пути Зинаиду Николаевну едва не высадили из поезда: чистопольская милиция что-то напутала, и паспорт у детдомовской сестры-хозяйки оказался просроченным. К счастью, попутчиком ее оказался генерал, хорошо знавший поэзию Пастернака. Его заступничество помогло Зинаиде Николаевне возвратиться домой.
Да и среди мемуаристов многие были на ее стороне. Лев Озеров вспоминает один очень интересный эпизод. Он беседовал с Ахматовой, когда раздался телефонный звонок. Анна Андреевна взяла трубку. Озеров сидел рядом и все слышал. Не узнать «гудящий» голос Пастернака было невозможно. Борис Леонидович хотел повидаться, но предупреждал, что он с женщиной (т. е. с Ольгой Ивинской).
Ахматова была многим обязана Пастернаку. В 1935 году, когда арестовали ее мужа Николая Пунина и сына Льва Гумилева, Анна Андреевна метнулась в Москву «искать справедливости». Пастернак написал письмо Сталину. И — чудо! Письмо было датировано 2 ноября, а уже 4 ноября арестованных освободили. Поскребышев позвонил на квартиру Пастернака и сообщил об этом.
Конечно, забыть такое невозможно. Но Анна Андреевна твердо ответила:
— Борис Леонидович, я хочу видеть Вас одного...
...Летом 1932 года Зинаида Николаевна ждала приезда Бориса Леонидовича на той же Рейтарской у Золотых ворот в квартире профессора литературы Е. И. Перлина. Юный Лев Озеров бывал в этой квартире, музицировал вместе с женой своего кумира (Озеров — скрипка, Зинаида Николаевна — фортепиано), сидел за столом, где писалась «Охранная грамота», держал в руках листы с недавно написанными летящим почерком киевскими стихами.
Как органично вписались в ткань пастернаковской лирики пейзажи Великого города и его пригородов! Какими красками заиграло имя «Ирпень», созвучное самым любимым пастернаковским словечкам «ливень», «сирень», «кипень».
Так древний город с легкой руки будущего нобелевского лауреата стал лирическим героем одного из самых замечательных циклов русской поэзии ХХ века.
Юрий КАПЛАН

Опубликовано в газете 2000 # 34 (www.2000.net.ua)

 ]]> Mon, 25 Aug 2008 14:57:17 +0300 http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=16 Библиотека http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=16 Единственный поэт-историк: Кто автор знаменитой поэмы «Зодчие» — Дмитрий Кедрин или граф Потоцкий? Автор статьи — Юрий Каплан

Дмитрий КедринСтало уже притчей во языцех повторять, насколько расточительно и неуважительно относятся в Украине к своему духовному наследию.
Абсолютно незамеченными официальной властью и официозными масс-медиа прошли юбилеи выдающихся наших земляков: столетие Василия Гроссмана и Арсения Тарковского, семидесятилетие Владимира Пидпалого, Бориса Мозолевского... А ведь Мозолевский, к примеру, был не только замечательным поэтом, но и талантливым археологом, украинским Шлиманом, подарившим потомкам скифское золото Толстой Могилы.
Лишь молодая газета Конгресса литераторов Украины «Литература и жизнь» пытается своими публикациями как-то залатать этот Тришкин кафтан беспамятства. Хотя возможности газеты, выходящей раз в месяц 5-тысячным тиражом, невелики.
Дмитрию Кедрину повезло чуточку больше. Кроме публикации в «ЛЖ», его юбилей отмечен еще одним неординарным событием.
В Днепропетровске, где прошли детские и юношеские годы будущего поэта, где он начинал свое восхождение на российский Парнас, по инициативе литератора, редактора и издателя Александра Ратнера вышла в свет удивительная книга: воспоминания дочери нашего земляка Светланы Дмитриевны Кедриной, озаглавленные стихотворной строкой ее великого отца — «Жить вопреки всему».
Прежде всего хотелось бы сказать о полиграфическом исполнении выпущенной издательством «Монолит» книги. Она напечатана на прекрасной бумаге, иллюстрирована большим количеством уникальных фотографий из семейного архива.
Но главное — содержание. Книга заставляет совершенно по-новому взглянуть на биографию поэта, добавляя к неразгаданной в течение многих десятилетий загадке его трагической гибели не менее интригующую загадку его появления на свет.
Оказывается, что приводимые во всех литературных справочниках дата и место рождения поэта (7 февраля 1907 г., рудник Богодуховский, ныне территория Донецка) не являются достоверными.
Женщина, которую маленький Дмитрий называл своей матерью, на самом деле была его родной тетушкой, а фамилия, которую он носил, принадлежала ее мужу.
Когда-то Петр I издал указ, коим предписывал «незаконнорожденных зачислять в художники». Может быть, этому указу великого императора обязаны мы тем, что незаконнорожденный Дмитрий Кедрин стал великим поэтом...
Но обо всем по порядку. Дедом поэта по материнской линии был ясновельможный пан Иван Иванович Руто-Рутенко-Рутницкий. Заядлый картежник, он умудрился проиграть в карты родовое имение и вынужден был стать управляющим поместья графа Потоцкого в Гайсине. В другой раз пану Ивану повезло больше: в сорок пять лет он выиграл в карты у приятеля его 15-летнюю дочь Неонилу. Правда, свадьбу пришлось отложить на год, ибо до 16-летия невесты Синод не давал разрешения на брак.
Был Иван Иванович человеком крутым, жена всю жизнь боялась его и называла на «вы».
У этой странной пары было пятеро детей: сын Дмитрий, покончивший жизнь самоубийством в 18 лет из-за несчастной любви, и дочери Людмила, Мария, Неонила и Ольга. Девушки учились в институте благородных девиц в Киеве, прекрасно вышивали, играли на рояле, танцевали.
Младшая Ольга выделялась миловидностью, вела альбом, куда переписывала любимые стихи и, обратим особое внимание, сама их сочиняла.
А вот старшая дочь, 25-летняя Людмила, особой красотой не отличалась и по этой причине засиделась в девках. Чтобы найти ей жениха, отец не пожалел 100 тысяч приданого. Мужем Людмилы стал Борис Михайлович Кедрин, изгнанный с военной службы за дуэль и чрезвычайно стесненный в средствах. Полученные за женитьбу деньги он вложил в строительство Екатеринославской железной дороги, и молодая чета переезжает по делам службы в Юзовку (теперь Донецк).
Вскоре после отъезда Кедриных Ольга признается матери, что беременна. О том, кто отец будущего ребенка, она говорить отказывается.
Мать в полной растерянности. Зная необузданный нрав мужа, она решает отправить Ольгу от греха подальше к сестре Неониле в Балту. Неонила перенаправляет будущую маму еще дальше: в знакомую молдавскую семью в окрестностях Балты, где Ольга благополучно рожает сына.
Итак, к сведению составителей литературных энциклопедий, подлинное место рождения выдающегося поэта — окрестности Балты.
Неонила уговаривает супруга усыновить ребенка сестры. Но тот не хочет осложнений по службе и отказывается. Ольга оставляет новорожденного в приютившей ее молдавской семье на попечение кормилицы, а сама едет к старшей сестре Людмиле в Юзовку. Сестрам удается уговорить Бориса Михайловича Кедрина усыновить ребенка.
За большие деньги местный батюшка на Богодуховском руднике окрестил ребенка, записав его сыном Бориса Михайловича Кедрина. Сестры назвали мальчика Дмитрием, в честь рано ушедшего из жизни брата. А сам виновник торжества еще почти два года находился в Балте. Только в 1909 г. Ольга смогла вернуться к сыну. Они остаются в этом городке, пока в 1913 г. Борис Кедрин, ставший к тому времени почетным гражданином Екатеринослава, не перевез их к себе.
Уже через год приемный отец маленького Мити умер. Родственники Бориса Михайловича утверждают, что он был не только приемным отцом незаконнорожденного Дмитрия. По их версии, Борис Кедрин усыновил собственного ребенка, т. е. «Кедрин» — это настоящая фамилия поэта.
Рассказали родственники Бориса Михайловича и о родословном древе Кедриных. Родоначальником был выдающийся византийский историк XI— XII веков Георгий Кедрин. Потомки его впоследствии переселились в Россию. Были в роду и другие известные люди. Евгений Иванович Кедрин был очень известным петербургским адвокатом и общественным деятелем. Вместе с Максимом Горьким он входил в состав депутации, предупреждавшей графа Витте о готовящейся 9 января 1905 г. провокации, известной в истории как «кровавое воскресенье».
Согласно этой версии, бабкой поэта была цыганка. Отец Бориса Михайловича Кедрина выкрал красавицу из табора и женился на ней. Очевидно, Дмитрий Кедрин знал об этом. Вспомним его стихотворение «Цыганка»:
Устав от разводов и пьянок,
Гостиных и карт по ночам,
Гусары влюблялись в цыганок
И седенький поп их венчал...
А сыну глядела Россия,
Ночная метель и гроза
В немного шальные, косые,
С цыганским отливом глаза...
В цыганкиных правнуках слабых
Тот пламень дотлел и погас,
Лишь кровь наших диких прабабок
Нам кинется в щеки подчас.

Существует, правда, и другая версия. Вспомним, что дед Рутно-Рутенко-Рутницкий служил управляющим в имении графа Потоцкого. Так вот, согласно семейной легенде, отцом незаконнорожденного Ольгиного ребенка был молодой граф Потоцкий, убитый вскоре во время одной из демонстраций камнем в голову. Дочь поэта Светлана Дмитриевна вспоминает рассказ матери о том, что муж показывал ей дарственные от графа Потоцкого на винокуренные заводы, а еще приводит слова двоюродной сестры отца Татьяны Федоровны Вейкиной: «Я всегда, с самого детства, знала, что отцом Мити был граф Потоцкий.»
Наверное, мы уже никогда не узнаем, кто же написал замечательную поэму «Зодчие» — Дмитрий Кедрин или Дмитрий Потоцкий? Хотя, в сущности, какая разница? Главное, поэма эта, да и все творческое наследие выдающегося поэта навсегда осталось в сокровищнице русской поэзии ХХ века. У нее и сегодня есть благодарный читатель. Кстати, написал эту поэму Дмитрий Кедрин за четыре дня.
Детство и ранняя юность Мити прошли в Екатеринославе, самом разрушенном, по словам Ворошилова, городе Украины, «городе семнадцати властей». Красные, белые, махновцы, банды всевозможных мастей и оттенков. А еще — сыпняк. В 1920 г. он свалил и Митю, и Ольгу. Ольга из больницы так и не вышла. Только после ее смерти Дмитрию сказали, что это была его мать...
Быт семьи Кедриных был просто нищенским. Опасаясь грабежей, Людмила Ивановна сдала все семейные ценности на хранение в банк, но ворвавшаяся в город очередная банда разграбила его и семья осталась без средств к существованию. Единственной мечтой и надеждой отныне было дать Дмитрию хорошее образование. И в 1922 г. Кедрин поступает в техникум путей сообщения.
Годы учебы оставили след в душе будущего поэта. Во-первых, в техникуме была прекрасная библиотека: Сенкевич, Дюма, Флобер, Бальзак, «История происхождения христианства» Ренана. А во-вторых, студенты часто ходили в исторический музей, директором которого был Дмитрий Иванович Яворницкий. Им было известно, что именно с Яворницкого рисовал Илья Репин писаря в своей знаменитой картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».
Яворницкий сразу выделил Кедрина из группы посещавшей музей молодежи, почувствовав неподдельный интерес худенького паренька к истории и философии. И Кедрин всей душой привязался к ученому.
«Подумать только, — говорил он другу своей юности Михаилу Дублисному, стоя возле знаменитого «Дикого поля», созданного руками Яворницкого на территории музея, куда со всей Украины свозили каменных баб, — старик был близок с Репиным... Я многим обязан Яворницкому. Он укрепил мою любовь к истории, научил меня понимать язык ее свидетелей. И теперь, глядя на этих баб, я чувствую запах полыни и чабреца, слышу гортанные крики и свист бичей печенегов, вижу согбенных полонянок, гонимых в неволю».
Может быть, эта встреча стала истоком основного и наиболее плодотворного направления кедринского творчества: «Зодчие», «Федор Конь», «Песня про Алену Старицу», драма «Рембрандт». Уже после смерти поэта, выступая на втором писательском съезде, Степан Щипачев справедливо отметит: «Среди прозаиков есть немало исторических романистов, но среди поэтов Дмитрий Кедрин, пожалуй, единственный (по преимуществу) поэт-историк».
Другая плодоносящая ветвь кедринского поэтического древа — переводы. Бабушка поэта знала несколько языков и была большой любительницей поэзии. Она читала внуку Пушкина — на русском, Шевченко — на украинском, Мицкевича — на польском. Просто-таки живой упрек языковой политике нынешних украинских властей.
«У Кедрина явственная близость и осведомленность не только в одном русском языке, но и в других славянских — украинском, польском», — писал впоследствии Павел Антокольский.
Когда бабушка Неонила Васильевна умерла, Дмитрий очень тяжело пережил эту потерю. Ушла из жизни «его Арина Родионовна», хлопотунья, сказочница, замечательная рассказчица. А в доме была такая нищета, что гроб купить было не на что: пришлось приспосабливать старый, оставшийся с дворянских времен шифоньер.
Но еще перед смертью бабушки произошло событие, которое не могло ее не порадовать: в комсомольской газете Екатеринослава состоялась первая Митина публикация. Начинающий поэт и в дальнейшем активно сотрудничал с молодежной прессой города, давшего стране самых популярных комсомольских поэтов: Михаила Светлова, Михаила Голодного, Александра Ясного. Хотя в комсомол Кедрина так и не приняли — из-за дворянского происхождения. Этот шлейф тянулся за поэтом на протяжении всей его короткой жизни. «Если ты, дворянское отродье, не выучишь и не сдашь мне пять глав «Краткого курса», пеняй на себя: загоню, куда Макар телят не гонял!» — кричал Кедрину секретарь Союза писателей и депутат Верховного Совета Ставский. «Дальше Сибири не сошлет, а там тоже люди живут», — успокоила Дмитрия Борисовича жена. Эта простая крестьянская девушка Людмила Хоренко в течение нескольких десятилетий была подлинным ангелом-хранителем всей кедринской семьи.
Не избежал Кедрин и столь малоприятной, но знакомой в те годы миллионам советских людей процедуры как арест. Еще в Днепропетровске он был арестован по статье 58-12: недоносительство(!). Дмитрий с друзьями не донесли в органы, что комендант студенческого общежития признался им, что его отец — деникинский генерал — живет в Праге и поддерживает с сыном тайную связь: пересылает ему продукты и вещи. Под арестом поэт находился 15 месяцев.
Рамки газетной статьи не позволяют подробно рассказать о восхождении Дмитрия Кедрина на российский Парнас после переезда в Москву. Но некоторые узловые моменты нельзя обойти вниманием. Вот, например, история публикации самого знаменитого стихотворения раннего Кедрина «Кукла».
Поэт отнес его в редакцию журнала «Красная новь» и оно было принято. Номер журнала со стихами Кедрина был уже сверстан, когда редактор решил по каким-то своим соображениям снять «Куклу». А дальше случилось самое невероятное. Оказывается, тогда (дело происходило в 1933 г.) существовал такой порядок: сверстанные номера журналов перед типографским набором отсылались в Кремль на просмотр лично товарищу Сталину. И над стихотворением Кедрина «отец народов» написал: «Это хорошая вещь. Прочитал с удовольствием. И. Сталин.». Пришлось редактору срочно возвращать «Куклу» в номер.
На этом приключения кедринского стихотворения не закончились. Оно, как оказалось, понравилось не только великому вождю, но и великому пролетарскому писателю. Вот что вспоминал Владимир Луговской о встрече писателей с членами правительства на квартире у Максима Горького.
«Нас было тридцать восемь человек у Горького, и члены правительства прибыли для больших разговоров о литературе. Мы долго ждали — небольшая группа — в кабинете Горького, остальные — в зале и столовой. Потом растворились двери, вошло правительство, и Горький, с ходу вынув из светло-серого пиджака на очень тонкой бумаге напечатанный текст, передал его мне и сказал: «Луговской, прочти, да прочти получше!»
Над письменным столом стоял торшер, мне было страшно неудобно. Я тогда уже недостаточно хорошо видел и согнулся, чтобы вчитаться в содержание стиха, а Горький акцентировал рукой самые важные и нужные места... Только потом, когда я стал более взрослым, я сообразил, что в нем (в стихотворении «Кукла») есть основной краеугольный камень творчества Дмитрия Кедрина, что он соединил самые простые явления жизни, быта с самыми большими историческими событиями...».
Творческие успехи не улучшили материальное положение семьи: дочь поэта Светлана Дмитриевна вспоминает, что сама во многом повторила судьбу героини отцовского стихотворения, играя с самодельной куклой, которую ее мама, мастерица на все руки, соорудила из черного чулка. А настоящую куклу отец сумел купить дочери лишь после выхода первой книги, кстати, единственной прижизненной(!).
Почти голодающего в Москве поэта старались, как могли, поддержать родственники.
«Бабушка, простая женщина, окончившая в свое время один класс церковно-приходской школы, с большой нежностью и вниманием относилась к зятю-поэту, — вспоминает Светлана Дмитриевна. — Она старалась (дело происходило во время летних каникул в Кривом Роге) повкуснее накормить его, а если спрашивала: «Сколько тебе, Митя, насыпать борща?», он отвечал: «Мало положите — съем, много положите — тоже съем.» Когда мы приезжали, бабушка сразу затевала вареники. «Люблю вареники, ведь я хохол, и этого из меня не вытравишь», — говорил папа.»
Собственной квартирой Дмитрий Борисович за всю свою жизнь так и не обзавелся.
Где только Кедриным ни приходилось ютиться: одно время они устроились даже в амбаре, бывшей конюшне, где не было электричества. Свет туда проникал через маленькое окошечко, как обычно бывает в конюшнях. Поэту, с детства близорукому, приходилось писать, сидя у входа на низкой скамеечке с тетрадкой на коленях.
Вот в таких конюшнях или похожих на сарайчики комнатках-клетушках с фанерными перегородками, через которые доносилась пьяная ругань соседей, рождались стихи и поэмы Дмитрия Кедрина.
Началась война. Дмитрия Борисовича по состоянию здоровья долго не пускали на фронт, но он добился своего и стал спецкором армейской газеты.
Стихи Кедрина военных лет очень отличались от фронтовой лирики того времени.
«Читаешь стихотворения 42-44 годов, а войны как будто нет, — говорил Владимир Луговской. — Но она там есть, там говорится о России, о свойствах русской души. Кедрин как-то скромно, в застенчивой манере подает все эти события... Это лирика удивительная, заставляющая о многом задуматься.».
Процитирую коротенькое, потрясающее своей глубиной стихотворение «Глухота», написанное в сентябре 1941 г.:
Война бетховенским пером
Чудовищные ноты пишет.
Ее октав железный гром
Мертвец в гробу — и тот услышит.
Но что за уши мне даны?
Оглохший в громе этих схваток,
Из всей симфонии войны
Я слышу только плач солдаток.

Год Великой Победы стал последним годом жизни Дмитрия Кедрина.
Осталось рассказать о еще одной роковой загадке судьбы поэта — о загадке его трагической гибели 18 сентября 1945 г. под колесами электрички, когда он возвращался из Москвы домой в Черкизово. Странные обстоятельства, предшествовавшие этому дню, не позволяют считать смерть поэта несчастным случаем, а скорее заранее изощренно спланированным убийством.
Еще весной 45-го служивший в органах приятель Кедрина, знакомый с ранней юности, предложил поэту стать сексотом: «Тебя, Митька, уважают, тебе доверяют, вот и помоги нам. Это не трудно, зато отношение к тебе сверху изменится». То есть доноси на друзей и знакомых, и у тебя все будет хорошо.
Ответ Дмитрия Борисовича был предсказуем для тех, кто знал характер поэта. Он спустил сотрудника органов с крыльца. «Ты еще об этом пожалеешь», — сказал уходя «приятель». Отныне Кедрин становился опасным, ибо мог запросто рассказать кому-нибудь о сделанном ему предложении, т. е. разгласить «оперативную тайну».
Началась цепочка необъяснимых происшествий. В июне Кедрина задерживают прямо в поезде и проводят в отделение милиции на Ярославском вокзале. Через час отпустили, извинившись. Дмитрий Борисович потребовал объяснений. Ему ответили, что искали японского шпиона. «Разве я похож на японского шпиона?» — вопрос поэта повис в воздухе.
А 15 сентября 1945 г., за три дня до гибели, Кедрин вернулся домой из Москвы сам не свой. «Скажи спасибо, что сейчас видишь меня перед собой, — сказал он жене. — Только что на Ярославском вокзале какие-то дюжие молодцы чуть не столкнули меня под электричку. Хорошо, люди отбили... Это уже похоже на преследование», — устало добавил Дмитрий Борисович.
«Так все надоело, — говорил он утром жене, уезжая в Москву в день своей трагической гибели. — Нет надежды на будущее, не печатают меня, нет крыши над головой в сорок лет.»
Кедрин немного поспешил. До сорока ему дожить не довелось.
Жена разыскивала Митю три дня, а на четвертый ей показали в одном из моргов фотографию мертвого человека, в котором она узнала мужа. В официальном свидетельстве причиной смерти указан перелом всех ребер и левого плеча.
В день смерти 18 сентября Кедрин получил в издательстве небольшой гонорар. Тогда же он встретил вернувшегося с фронта товарища (говорят, что это был М. Зенкевич), и они зашли выпить пива в бар на улице Горького. К Кедрину несколько раз подходил какой-то верзила и просил прикурить. После бара Дмитрий Борисович сел в трамвай, а приятель заметил, что верзила полез за ним.
Остается загадкой, как Кедрин оказался не в Черкизове, а в Вешняках, почему он поехал не на Ярославский вокзал, а на Казанский.
Жене и дочери в милиции рекомендовали не осматривать труп, на кладбище гроб, который несли друзья поэта М. Светлов, М. Голодный, И. Глай, В. Казин, тоже не открывали. Это породило новую серию легенд. Один из бывших заключенных написал, что сидел в лагере с поэтом Кедриным, и тот умер весной то ли 1946, то ли 1947 г. Узнав об этом письме, жена Дмитрия Борисовича сказала дочери: «Знай, Светлана, что могила твоего отца — на Введенском кладбище. Пусть это знают твои дети, внуки и все, кто любит поэзию твоего отца».
Но главная загадка гибели поэта — кто и за что убил Дмитрия Кедрина 18 сентября 1945 г. — остается неразгаданной до сих пор.
Кедрин ушел из жизни в 38 лет, полный сил и творческих планов. В его записной книжке сохранился список тем, которые он мечтал разрабатывать в будущем. «Это план для всей русской советской литературы на ближайшие 20 лет», — сказала, познакомившись со списком, Лидия Сейфулина.
Одна строка этого грандиозного плана показалась мне символической. «Воссоединение России с Украиной. Богдан Хмельницкий», — написал Дмитрий Борисович незадолго до своей гибели.

Юрий КАПЛАН

P.S. Остается сказать несколько слов о потомках поэта. Автор воспоминаний Светлана Дмитриевна Кедрина — член Союза писателей России, автор трех стихотворных сборников. Переводила украинскую прозу. Более тридцати лет занимается панно из лоскута ручной работы. У нее было три персональных выставки, последняя в 2005 г. Интересная подробность: еще прабабка дочери поэта славилась своими «кылымами». А учительницей Светланы Дмитриевны по декоративному искусству была знаменитая украинская мастерица Галина Собачко.
Внук поэта Дмитрий Кедрин-младший — художник, член Московского союза художников, автор нескольких персональных выставок.
Внучка Д. Б. Кедрина училась в Литинституте, работала в издательстве, была журналисткой. В настоящее время занимается восточной медициной.
А родившаяся в 1992 г. правнучка Дарья Гуреева учится в одной из московских школ и — одновременно — в художественной школе.
И напоследок хочу процитировать короткое стихотворение Светланы Кедриной:
При жизни
У него не было
Крыши над головой.
После смерти — в головах
Трехсотлетний дуб,
Охраняемый государством.
Если бы оно
Охраняло людей...

Статья опубликована в еженедельнике «2000»
]]> Mon, 30 Jun 2008 13:08:16 +0300 http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=15 Библиотека http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=15 Юрий Каплан: Стихотворения Юрий Каплан: Поэзия

Из ранних стихов

ХОККЕЙ
Зал хекает: — “Хок-кей!”,
Толчет ногами в ступе.
Спружинясь, как жокей,
Верхом на жестком стуле
Сижу.
Атака — шах!
В боку — соседа локоть,
Голодных клюшек клекот
Торчком — в ушах.
Но четкий, как клише,
На белом дне площадки,
Вратарь сжимает шайбу
В коричневой клешне.
И —
снова “на ура”
Отчаянно, азартно
Позавчера — вчера —
сегодня — завтра.
Хоть день пожить слегка,
Влюбляться, бить баклуши.
Но клюшка, как клюка,
Как клятва, как кликуша.
И мы отражены
Стеклянной крышей — джинны,
И мы отрешены,
Что значит —  одержимы
Единым: жажда шайб
Нам есть и пить мешает.
Так чешется лишай
И в полночь сна лишает.
Живьем горим, живьем — 
Эпоха удружила:
Ведь только и живем,
Покамест одержимы.

СОТВОРЕНИЕ ЭСКИЗОВ ФРЕСКИ СТРАШНОГО СУДА ДЛЯ РОСПИСИ
МИХАЙЛОВСКОГО СОБОРА НА ЗАБРОШЕННОМ ВЕЛОТРЕКЕ В ЦЕНТРЕ КИЕВА
.
..брат ваш и соучастник в скорби...
 Откровение Иоанна Богослова.
 Глава 1, стих 9

Закончился железный век,
Но все бессмысленное — длится.
Забытый Богом велотрек
Заржáвел посреди столицы.

В его тени, на самом дне,
У ног бетонов многотонных
На деревянном полотне
Художник раскидал картоны.

Кто допустил его сюда,
Где взгляду не к чему придраться?
Ареной страшного суда
Предстало перед ним пространство.

Как он прошел сквозь этот бред
И скарб пронес в дырявой торбе? —
Он тоже соискатель бед,
Он тоже соучастник в скорби.

А приберечь картоны для
Заказов не такого сорта? —
Но, велотрек, твоя петля
И в самом деле стала мертвой.

Семь ангелов трубили сбор,
Четыре зверя на арене.
И ждал Михайловский Собор
Его сумбурных откровений.

Времен расторгнута петля,
Семи светил сместились оси.
Обугленным огрызком дня
Он самый первый штрих наносит.

* * *
Как жалок человек, бегущий за автобусом.
Венец природы, где твое сиянье?
Спроси его, куда он так торопится,
Посмотрит изумленно: — Марсианин?..
Он в каждом встречном чувствует врага,
Он лебезит перед секундной стрелкой,
Его штанов измызганные стрелки
Давно не ощущали утюга.
Всемирные бега. Безумный рев
Ровесников и граждан посолидней.
Ры-вок — и каждый вдребезги готов,
Как будто в легких у него селитра.
Все мечутся. Кто завоюет приз?
Все рушится. Стихии. Распри. Войны.
Движение души. Единственное из
Движений человечества достойно.
Движение души. Неуловимый жест.
Надежда тайная: всю жизнь переиначу!
И в годы бедствий, и в часы торжеств 
Решает все...
И ничего не значит.

СИРЕНЬ В БОТАНИЧЕСКОМ САДУ

Поверим искренней заре, 
Туда шаги свои нацелим,
Где над обрывом, отсырев,
Сиреневый мерцает терем.

Пир ритуала. Духота
Угрозы. Ангельское пенье.
Клюка колдуньи и фата
Невесты на его ступенях.

Издерган занавес дождя,
И город, изнуренный, слышит:
Лиловой ревностью душа
Куста сиреневого дышит.

Нахохлена в тени холма,
Махрова и черна, как хунта.
А там метели бахрома
В снегах похоронила хутор.

Купальщиц утренний испуг,
Небес свинцовое предгрозье.
Застенчивый колеблет звук
Свеченье электронной грозди.

Мы слышим сбивчивую речь,
Глотаем лепесток на счастье.
Бетонным монстрам не сберечь
Нас от сиреневой напасти.

* * *
Будь во мне все бесследной, все тише,
Все бесплотней, как тень на стене.
Ненавижу тебя, ненаслышу,
Ненадумаю о тебе.
Ненапомню — себе не напомню
Жесты лживых твоих ресниц,
Приходи ко мне в долгую полночь
И смеющимся ликом дразнись.
Воскрешай. Искушай. Исповедуй
Моего одиночества зуд,
Обольщай невозможной победой
Мой, отравленный лестью, рассуд-
до-к-онца, до жилкоповской ниши,
До совместного всхлипа (уймись!) —
Ненавижу тебя, ненаслышу,
Ненасмерть моя, ненажизнь.

* * *
Дорога переболела оспой,
На дне колдобин слезятся лужи.
Еще не хочет сдаваться осень,
Еще затягивает поглубже.

Фарватер улицы в сизой вате
Наощупь пробую фарой мутной.
Еще мертвее, подслеповатей
На повороте взгляд лампы ртутной.

Углы — тупее московских лезвий.
Стволы — чернее, чем пуритане.
Дома в тумане еще облезлей,
Еще гортанней ветров рыданья.

Грязь обозрима, но непролазна.
Где ж чистый листик для эпилога?
Терзает душу озноб соблазна,
И слава Богу. И слава Богу.

Еще клубится седая ярость.
Еще неяркой звездой растроган.
Еще не смерзлось. Не отстоялось.
И слава Богу. И слава Богу.

Я о зиме не подозреваю.
Мне роскошь снега не по карману.
Знобит. И легкие разрывает
Сырая сыворотка тумана.

СТВОРКИ МОЛЛЮСКА

Кромкой волны обозначена линия фронта,
Линия жизни — вернее и без аллегорий.
Серое море до самого горизонта.
Серое небо до самого серого моря.
Хмур и обветрен стою на заросшем пригорке.
(Только ли волны штурмуют его оголтело?)
Будто моллюска огромного тусклые створки
Вдруг приоткрылись. И я разглядел его тело.
Праведный Боже, спасибо за это виденье,
Это похлеще фантазий умельцев заплечных.
Все преходяще — инструкция, слава и деньги,
Взлет и паденье. Но это видение вечно.
Грубо, но искренне рукопожатье мужское,
Берег песчаный всклокочен, и лес неотесан.
“Юра”, — зовут по-литовски
                                            пространство морское,
Слышу в простуженном выдохе:
                                           “свиделись, тезка.”
Хватит ли сил и отваги на выдох ответный,
Смысл ведь неясен. И путь до сих пор не осознан.
Шагу не сделаю — не заслонила б от ветра
Позеленевшая медь неприкаянных сосен.

* * *
Осень Бессонница. Нервная дробь курантов.
Тучи топорщатся. Звезды идут на убыль.
Звук неразборчив. Но пробуют варианты
Тени листвы, шевелящиеся, как губы.
Господи, дай насмотреться, на эти звезды,
Дай намолчаться с тобою. Ни слова всуе.
Вроде бы выверен и на вентуре сверстан
Каждый мой вдох. Но по сути — непредсказуем.
Что ж, перепробую ноты, приметы, путы,
Перелопачу пространство в пределах млечных.
Боже, насколько же проще включить компьютер
В память и боль. Персональный. И бессердечный.
Чтоб не вгрызаться по новой в пласты забвенья,
Чтобы пластом не улечься на раздорожьи.
Воспоминания, в сущности, — тоже ценник
Гиперинфляции: с каждым витком дороже.
Вот мы и спелись с тобою, листва ночная.
Вот и притерлись друг к другу, боль-недотрога,
Я начинаю. Я сызнова начинаю.
Благослови меня, Боже, опять в дорогу.

МОСТ ВЗДОХОВ

Мост Вздохов. Всего несколько шагов из неописуемой роскоши Дворца Дожей в непроглядный мрак средневековой темницы под свинцовой крышей. Если повезет, успеешь в последний раз увидеть в зарешеченных окнах море, солнце, небо. И вдохнуть. И вздохнуть. Потому — Мост Вздохов.
Но это изнутри.
А снаружи украшенный затейливой мраморной резьбой и ажурными решетками изящный кошачий изгиб над узким каналом очень напоминает аристократические носилки.
Где этот уголок земли?
Какая за бортом эпоха?
Куда меня вы занесли,
Носилки времени — Мост Вздохов?

Приподнятая арки бровь,
Кирпичной башни мощь нагая...
Венеция, ты, как любовь,
Бег времени опровергаешь.

Нет, не любовь — венец любви...
Господь, наверное, печатал
Гравюры вечные твои,
Используя фольгу заката.

Побыть принцессой в царстве сна
Иль приобщиться к райским кущам —
Венеция, твоя цена:
Забыть о времени текущем,

Не помнить собственных примет.
(Твой мир — ажурных кружев мрамор.)
Не явлен даже силуэт.
Стократ ценней портрета рама.

И маска. Арлекин. Пьеро.
Описка. Кляксочка. Помарка.
Пух. Голубиное перо
На площади Святого Марка.

И жажду смертных никогда
Не потому ль не утоляла
Зеленоватая вода
Стекающего в Стикс канала?

Пойми, прости, родной Подол,
Ты родина моя и крест мой,
Но здесь мне черный лак гондол
Зияет, как рояль отверстый.

Мост Вздохов, уноси во тьму,
Мой век в твоих носилках дремлет.
Теперь я знаю, почему
Иосиф выбрал эту землю.

УРИЙ. БЕССОННАЯ НОЧЬ

...Давид прогуливался по кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину. А женщина была очень красива... И сказали ему — это Вирсавия, жена Урия... И он спал с нею... II послал сказать: пришлите ко мне Урия... И расспросил его Давид о ходе войны... И вышел Урий из дома царского, а вслед за ним понесли царское кушанье... Но  Урий спал у ворот... со всеми слугами, а не пошел в свой дом... И донесли Давиду... И сказал Урий Давиду: рабы господина моего пребывают в поле, а я пошел бы в свой дом есть, пить и спать с женою!.. Поутру Давид написал письмо и послал его с Урием... В письме он написал так: Поставьте Урия там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтобы он был поражен и умер...
Вторая книга царств. Глава 11
1.
Сошла почти на нет вечерняя заря,
Кровав последний блик на золоте чертога,
Я понял с первых слов лукавого царя,
Которого любил и почитал, как Бога.
Царь думал: Урий глух. Царь думал: Урий слеп.
Царь думал: Урий прост, и жизнь его прекрасна.
Я не войду в свой дом. Я не вкушу свой хлеб.
Я больше не возьму жены на ложе страстном.
Да, он герой и царь, провидец и поэт,
Строитель и мудрец. Но ты ведь помнишь, Боже,
Что в жизни для меня страшнее пытки нет,
Чем знать, что кто-нибудь ее коснулся кожи.
Пусть мне не пасть в бою.
Пусть мне не быть в раю.
Пусть буду жалкий раб, а не отважный витязь,
Но если выбирать, я дам отсечь свою,
Чем на плече ее чужую кисть увидеть.
Пусть я курчав, как негр. Пусть я упрям, как бык.
Пусть я зеленоглаз, как распоследний грешник.
Но светят только мне две серо-голубых
Звезды в сплошной ночи ее волос кромешных.
Да, слишком часто меч сверкал в моей руке,
И часто разум я терял в бою от гнева,
Но я один плыву по голубой реке —
По жилке на груди ее... любимой... левой...
Как сладко на войне мне снился этот дом —
Вот мы опять вдвоем... вот мы уже простились...
Сплю на сырой земле, обласканный царем,
Шпионы из дворца вовсю засуетились.
Нет, будь и впредь, мой царь, по-прежнему велик,
Спасибо за вино и щедрые награды,
Но лучше обойтись без вычурных интриг,
Мне станет смерть в бою действительно отрадой.
Сам выберу свой день. Сам изберу свой путь.
Сам в сече обрету себе врага по росту.
Когда в ее глаза я не могу взглянуть,
Зачем мне видеть свет и утренние звезды.

2.
Черные твои волосы,
Звездная на лбу оспинка...
Снова запрокинь голову,
Руки запрокинь за спину.

Телу без тебя холодно,
Свету без тебя пасмурно.
Просто запрокинь голову,
Руки запрокинь за спину.

Тело уступлю молоху,
Душу запродам аспиду,
Только запрокинь голову,
Руки запрокинь за спину.

Черные твои волосы —
Взлетные мои полосы,
Светит мне во тьме (Господи!)
Звездная твоя оспинка.

4.
Не мне пришпорить время — я не Бог.
Листву листает, и колеблет звезды,
И не дает мне сделать полный вдох
Процеженный высокогорный воздух.

Рассвет сегодня Спасом на крови,
И не могу двух слов связать, как бездарь.
Наверное, разлука — пик любви,
Так дай мне поскорей сорваться в бездну.

6.
Бог не указ и черт не брат,
Перехожу стихии вброд,
Ведь ты из моего ребра
Лишь потому, что бес в ребро.

Прост незамысловатый тест:
Рискнуть ребром, чтоб быть вдвоем.
Всего ребром?..
Ты смертный крест
И воскресение мое.

7.
Господи, может, я много грешу,
Но Ты на слове меня не лови,
Ведь я ничего у Тебя не прошу,
Кроме ее любви.

Господи, может, я долго дышу,
Так Ты меня останови,
Но я ничего у Тебя не прошу,
Кроме ее любви.

ВИРУС ЛЮБВИ

Планируешь кризис, планета?
Петляют орбиты твои,
В терновых сетях Интернета
Размножился вирус любви.

Над вечной горячечной гонкой
Под лозунгом: “спесь на крови!”
Коварней, чем грипп из Гонконга,
Свирепствует вирус любви.

Какой-то школяр филиппинский
Все подвиги Гейтса затмил,
Почти гениальной опиской
Обрушив беспочвенный мир.

Хана виртуальным тусовкам.
Программного Бога гневи,
Пляши на камнях “Майкрософта”
Восторженный вирус любви!

Дрожите, державы и биржи,
Геральдик грифоны и львы,
Вакханкой орфеевых пиршеств
Беснуется вирус любви.

Над скомканной жизнью в рассрочку,
Над курсом бумаг и валют
Отчаянной пушкинской строчкой,
Татьяниным: “Я Вас люблю.”

Страшней эпидемий, диверсий,
Стремительней горных лавин.
Из всех сногсшибательных версий
Нас выберет вирус любви.

Грядущему веку на вырост —
Надежды несбывшейся мыс.
Единственный правильный вирус,
Единственный подлинный смысл.

МОЛИТВА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ЗЕМНОГО ШАРА

Верую
           ветру, воде и огню,
                              глине и дереву —
Верую!

Звездным зрачком,
           сухожильями троп,
                          руслами-венами —
Верую!
Ритмом аорты
           и ритмом волны,
                      безднами, сферами —
Верую!
Слогом, стопою,
           босою стопой,
                       фибрами, нервами —
Верую!
Бог нам
           за каждое слово воздаст
                             полною мерою —
Верую!

* * *
Престижем служб не дорожа,
Наскучив в собственном дому,
Уйти в ночные сторожа.
Я сторож брату моему.

Поближе к лесу выбрать пост,
Смотреть, смотреть в ночную тьму
И повторять при свете звезд:
Я сторож брату моему.

Вольготно, что не говори,
Как будто в отпуске в Крыму,
Код: сутки - трое (день за три).
Я сторож брату моему.

От славных дел, от сладких пут
Вдруг добровольно влезть в хомут,
И что мне пряник, что мне кнут,
 Я сторож брату моему.

Друзья покрутят у виска,
Мол, горе горькое уму.
Мне ваша проповедь близка,
Я сторож брату моему.

И молча все мои враги
Пройдут сквозь тьму по одному.
Прости им, Господи, грехи.
Я сторож брату моему.

* * *
Ручей родниковый ко мне не питает доверья,
Я взгляд равнодушный “павлиньего глаза” ловлю.
Не любят меня ни цветы, ни кусты, ни деревья.
А я их люблю.

Преследует запах меня помидорной рассады,
Хоть я не преследую даже древесную тлю.
Не любят меня ни букашки, ни рыбы, ни гады.
А я их люблю.

Торопят меня ежедневно прожилки тропинок,
А я и мгновение краткое не тороплю.
Ни камень не любит меня, ни подзол, ни суглинок.
А я их люблю.

Тыняюсь по свету с любовью своей безответной
И чушь несусветную в горьком восторге мелю.
Не любят меня ни светила, ни волны, ни ветры.
Но я их люблю.

* * *
Чем монотонней дождь, тем глуше мысль о нем,
Чем бесконечней он, тем размышлять все тяжче.
Мы были счастливы. Теперь давай уснем
Под этот мерный ритм. И тем продолжим счастье.

Чем бесконечней дождь, тем времени родней.
(Расхожее клише, мол, капли бьют баклуши).
Стремишься позабыть о нем или о ней,
(По сути — о себе). Тогда молчи и слушай.

Мне кажется, что Бог предупреждает нас
Дождем, как временем, о пирровых победах.
И этот ровный шум не есть ли Вышний глас,
Не есть ли общий смысл всего, что Он поведал?

* * *
Спустя дунайской дельты рукава,
С пути сбиваясь, опустив слова,
Из всех привычных ритмов выпадая,
Я изменил фарватера зигзаг.
И отразилась вмиг в моих глазах
Серо-зелёная вода Дуная.

Моë зеленоглазое дитя,
Дунайской дельты рукава спустя
Меня опять одолевают страхи.
И снова — сам себе коварный враг —
Я путаюсь в потертых рукавах
Печали. Как в смирительной рубахе.

Дунайской дельты рукава спустя
Мне кажется пожизненной статья,
Приговорившая меня к печали.
Мое желтоволосое дитя,
Мне так невыносимо без тебя,
Как будто впрямь в небытие отчалил.

В раю, где облака и камыши,
Снимает вдохновенье барыши.
Но мне не до тебя, Господне лоно.
Спустя дунайской дельты рукава
Все жду: а вдруг появятся слова,
Чтоб прохрипеть тебе по телефону.

* * *
Как зеркальце у Андерсена,
Культ — вдребезги. А сколько
Осколков не по адресу,
Отравленных осколков?
Вот микробог районный,
Луженый микрофон,
Не будь его персоны,
Загнулся бы район.
Бенгальский мертвый сполох
Из глубины белка.
Осколок там, осколок —
Подобием зрачка.
Поэт, не из салонов,
Народностью силен,
Превозносил солому
Всю жизнь. Одет в силон.
Культ воспевал лет сорок,
Теперь назад спешит.
Осколок там, осколок —
Подобием души.
А вот еще — философ,
Горбатый гном,
А на друзей доносов —
Толстенный том.
Ученый муж, астролог,
Сам приторней халвы.
Осколок там, осколок,
А совести — увы...
О гипсовые куклы
С душой-культей,
Отцы и дети культа
И дух его святой,
Живете и доныне
Мечтой о божестве.
О как вы триедины
В своем убожестве!
Но мы растем, отчаянные,
Трехжильные, как кабель,
Осколки отличаем
От самоцветных капель
Дождя на тонких листьях,
Слезы в глазу.
Повадки ваши лисьи
Знаем наизусть.
Не думайте — бесследно,
В стогу иголка,
До самого последнего
Зловредного осколка
Отыщем, переплавим.
Вставай. Иди.
Для этого и пламя
Гудит в груди.
1961


Новые стихи

Старое дерево

 Постой со мной, старое дерево.
Суд Вышний уже на носу.
Грехов своих всю бухгалтерию
К стволу твоему принесу.

Пойми меня, дерево старое.
То слух соблазняют лапшой,
То тело не ладит усталое
С привыкшей к соблазнам душой.

Листай меня, старое дерево:
Веселье… отчаянье… грусть…
Нить найдена или потеряна,
Едва ль без тебя разберусь.

Суди меня, дерево старое,
Я кубок не выпил до дна.
Долги мои небу достанутся
Спиши их – и вся недолга.

О, Господи, сколько не сделаю,
И время уже не вернешь.
Утешь меня, старое дерево,
Хоть жалость острее, чем нож.

Упрямиться больше не стану я
Как водится, лягу костьми.
Прими меня, дерево старое,
И корни свои подкорми.

***
Нить Ариадны
Могла бы стать тканью,
Хитоном, туникой, покрывалом,
Набедренной повязкой, в конце-концов,
Приносить пользу,
Служить долго и преданно
Вождю, красавице, воину,
Быть похороненной с почестями
В фамильном склепе,
Чтобы истлеть вместе с владельцем,
Сохранив для археологов
Крохотный лоскуток
(о, какая удивительная находка…) 
Могла бы?
Могла бы.
Если бы не любовь.

***
Я словом никого не зазываю
(Поэт, не этим ремеслом кормись.)
Поэзия всегда сверхзвуковая,
Поскольку в каждом звуке –
Тайный смысл.

Пусть негодуют, что сорвало крышу,
Что безответственно несу свой крест –
Я повторяю то, что слышу свыше.
Я сам не понимаю
Темных мест.

***
Раньше времени, сердце, не радуйся,
Снова ветру доверивши слово.
Нет у ветра обратного адреса.
Ветер – это не голубь почтовый.
Аргументы смешны ему веские,
Бесполезны секретные грифы.
Не загрузишь его эсэмэсками:
Выше крыши у ветра тарифы.
Он за скорый ответ не ручается,
Он привык безответственно шастать.
Он на круги свои возвращается
Только в помыслах Экклезиаста.

***
Как мы любили, тревожились, жили,
Что по душе нам и что нам к лицу…
Время всегда в аварийном режиме,
Ибо идет неизбежно к концу.

Пусть ты едва лишь на свет появился,
Вдох – и уже за живое задет.
Кем бы тебя не наметила виза:
Дворник, кондуктор, завред, президент…

Как бы ни грызли заботы о доме.
Сколько б ни сыпались искры из глаз,
Не экономь на душевном подъеме,
Не оставляй ничего про запас.

Сколько б ни тратилось слез и азарта,
Как ни грозили б, то крест, то костыль,
Ты ведь не знаешь, случится ли завтра,
Так что сегодня не прячься в кусты.

Что б в небесах за тебя не решили,
Взялся за гуж – что не дюж, не смеши.
Время всегда в аварийном режиме,
Требует полной отдачи души.

***
Свободой душу не трави,
Пусть ветер пляшет в чистом поле
Вольноотпущенник любви
Своей не радуется воле.

Сам принесу свой крест – распни,
И не решусь спросить: доколе?
Позволь быть вечным крепостным,
Не отпускай меня на волю.

Не жду чудес. Не вижу снов.
Душа, как лодка на приколе.
Что глубже и банальней слов:
Не отпускай меня на волю.

***
Где-то на западе Польши
В черном затерянный поле…
- Я тебе, Господи, должен
Мало я выпросил боли.

- Кто-то попросит: поярче,
Кто-то попросит: подольше.
Че тебе надобно, старче?
- Я тебе, Господи, должен.

Снова я время итожу
И вкруговую виновен.
Я тебе, Господи, должен,
Ибо поклялся на слове.

Где-то на западе Польши
Долгой рождественской ночью
Вдох между небом и полем,
Счастье и боли комочек.

Меленький сеется дождик,
Ветер не терпит нотаций.
Я тебе, Господи, должен,
Я бы хотел рассчитаться.

***
Месяц мерцал ветеранской медалью,
Звезды зажглись в аварийном режиме.
Кто я такой, чтобы спорить с медалью
И заводить часовые пружины.

Просто с прогнозом мы несовместимы,
Март атипичен, как нью-пневмония,
А для протестов единственный стимул
Дерева жесты глухонемые

Дерево, мы понимаем друг друга,
Хоть ни словечка друг другу не скажем,
Нас, как изгоев, назначила вьюга
Рыбною косточкой в горле пейзажа.

Рейды метели подобны комете,
Мы ж с тобой, дерево, лишь понятые.
Красноречивее всех междометий
Наши свидетельства глухонемые.

Господи, дерево, брат и понедельник,
Зря мы с тобою глаза проглядели,
Тьма не кончается. Ночь. Понедельник.
Март на сносях на последней неделе.

Орфей и жена Лота
Они сошлись на том, что судьбы жертвенны,
А вот в цене конечной не сошлись.
Цена оглядки для поэта – женщина.
Для женщины цена оглядки – жизнь.

Сон в летнюю ночь
Биоритмы ночного дождя.
Спит под вербой душа, как дитя,
Завернувшись в лиловую тучу,
И не помнит ни бед, ни обид,
Только снится: спирали орбит
Перечеркнуты искрой падучей

Не проснулась, но слышит: стучит,
И поймет, что серебряный щит
Продырявлен порывами ветра.
А, коль кончится дело добром,
То прольется живым серебром
На нее синусоида – верба.

Свет пульсирует дальней звезды,
За кометой спирали – хвосты
Заплелись часовым механизмом.
И гремит Откровения речь,
И комета готова поджечь
Этот чан черноты, как канистру.

Но, как свиток, светлы облака,
И надеешься: чья-то рука
И тебя в этот свиток вписала.
И тревожась, выстукивал дождь,
Как радистка: а ты совпадешь
С этим мощным вселенским пульсаром.

***
У дорожной торможу версты,
Сколько лет уже тыняюсь по свету,
А достаточно одной звезды,
Чтоб понять твой замысел, О Господи.

Автострада будней нелегка,
Но не стану ангелом-просителем.
Ведь достаточно всего глотка,
Чтобы пресным навсегда пресытиться.

Норови поспеть, не норови,
Все равно начать придется сызнова.
Ведь достаточно одной любви,
Чтобы навсегда остаться изгнанным.

***
Холодный ветер, я не чувствую твоей любви,
Ты занят тучей, деревом скрипучим,
А я случайный лист, слепой попутчик,
И ты свой бег не приостановил.

Не чувствовал твоей любви совсем,
Но все равно скользил по ледяной коросте,
Сорваться был готов со всех осей,
Чтоб встретиться с тобой на перекрестке

Но ты борец. Безжалостный Борей,
Знакомый миру со времен Гомера,
Никак не совпадут с твоим размером
Мой колченогий ямб, мой горестный хорей.
Наверно, я перед тобою виноват,
В безветренной отсиживался роще,
Забыв, какой исполнен небывалой мощью
Твой каждый выдох, каждый киловатт.

Прости.
И вот тебе моя рука.
Не буду паинькой и недотрогой.
Летящие с тобой одной дорогой
Так счастливы деревья, облака…

***
Кому какое дело,
Чем тешилась душа.
Она испить хотела
Из звездного Ковша
Она взлететь сумела
Сквозь взрывчатую взвесь.
Кому какое дело –
Решается не здесь.
Сутулый ствол
Вдали от людных мест
Земля белым-бела
И благороден жест
Сутулого ствола.
Ствол беззащитно наг
От ранних холодов.
Он хочет сделать шаг,
И в этом – вся любовь.
Жива и в нас самих
Та – вопреки зиме –
Любовь глухонемых
Деревьев на холме.
Дыханьем «лю» леплю
Пусть мне ответом – вихрь.
Но я тебя люблю
До клеток стволовых.
]]> Sat, 17 May 2008 13:42:07 +0300 http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=14 Библиотека http://literator.in.ua/modules/library/article.php?articleid=14 Члены КЛУ в Дебальцево Fri, 16 May 2008 04:27:18 +0300 http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=5&forum=6 О Конгрессе литераторов http://literator.in.ua/modules/newbbex/viewtopic.php?topic_id=5&forum=6